— Нет. Сейчас, кажется, я могу,- посмотрев в зал, тихо ответила она.
И заговорила. О том, как Миронов, кумир миллионов, до самого выхода на сцену терзался сомнениями и перепроверял каждую интонацию. Как этот виртуоз комедии и драмы был безжалостным перфекционистом к самому себе. И как за внешней уверенностью скрывалась ранимая, порой неуверенная натура, известная лишь самым близким…
Лариса Голубкина была прелестна. Даже для коллег, видевших ее каждый день, она оставалась той самой Шурочкой Азаровой из «Гусарской баллады», сделавшей ее звездой всесоюзного масштаба: озорной, чистой и бесстрашной. А еще невероятно стойкой в любви, которая стала главным делом ее жизни.
Андрей Миронов стал вторым мужем актрисы, однако в ее сердце навсегда остался главным мужчиной. Их история началась задолго до брака. Они познакомились в 1963 году на дне рождения Натальи Фатеевой, с которой у Миронова в то время были отношения.
— И вот удивительно, он переключился на меня. Не сказать, что вспыхнула безумная страсть… Роман наш вышел смешной. Он тут же решил немедленно жениться!- вспоминала позже Лариса.
Четыре раза за десять лет настойчивый Миронов делал ей предложение. И четыре раза получал отказ.
— Зачем нам жениться? — говорила она ему. — Я тебя не люблю, и ты меня не любишь.
— Потом полюбим. Вот поженимся, и все приложится,- парировал Андрей.
Победило в итоге упорство. Они поженились в 1977 году.
Бесконечная забота о муже стала сутью ее жизни рядом с Мироновым, чье хрупкое здоровье требовало постоянного внимания. Ее день начинался до рассвета: поездка на рынок за свежим творогом для завтрака, приготовление строго определенных блюд, выверенных по диете.
Она вела тихую войну с его хроническим фурункулезом: ежедневно меняла стерильные повязки, обрабатывала воспаления, гладила с двух сторон бесчисленные рубашки из мягчайшего хлопка, чтобы грубая ткань не раздражала кожу. Она знала график его съемок и спектаклей наизусть, заранее готовила и упаковывала в дорожный чемоданчик не только домашнюю еду, но и чистые бинты, мази, свежее белье.
Каждый его выход из дома был для нее тщательно подготовленной операцией. Она стирала и оттирала с костюмов следы грима и, случалось, крови после сложных сцен, не позволяя никому другому прикасаться к его вещам.
— Я делала все, чтобы Андрюше было хорошо, — этот простой принцип она считала главным секретом их жизни.
С тем же терпением она принимала его многочисленных друзей. Миронов, душа компании, мог заполнить их дом гостями глубокой ночью. И Лариса просто шла на кухню, чтобы накрыть стол на десять-пятнадцать человек. А потом сама сидела с ними, смеялась и пела.
Ходили разговоры, что Голубкина нередко жертвовала ролями в театре ради мужа. Но даже если это и так, это была ее сознательная позиция. На протяжении десяти лет брака он был для нее на первом месте — будь то совместные концерты или просто необходимость быть рядом. Коллеги знали об этом и шли навстречу.
— Лариса, а как же премьера?- мог спросить режиссер, зная о ее предстоящем отъезде.
— Я уеду, а потом сыграю, — спокойно отвечала она.
И премьерный спектакль нередко доставался другим актрисам.
В этом проявлялся ее удивительный характер. Она никогда не требовала ролей, не просила «спектакль под себя», хотя при ее статусе могла бы позволить себе многое. Играла то, что давали. И давали, как правило, хорошее, но не «бенефисное».
Единственной по-настоящему личной работой артистки в театре долгое время оставался спектакль «Последний пылко влюбленный» с Владимиром Зельдиным.
— Я, пожалуй, мало сыграла…, — сокрушалась она позже.
Но самым серьезным испытанием в ее жизни стала реальность, наступившая после ухода Миронова. Вскоре после его смерти несколько женщин заявили в прессе о былых романах с актером, вынося на публику то, что когда-то оставалось личным.
— Лариса, как ты можешь молчать? Ведь они треплют имя Андрея. Ты его жена и имеешь полное право ответить им!- искренне недоумевали жаждавшие справедливости коллеги.
— Зачем?- отвечала она спокойно. — Это ничего не изменит. Он ушел, а они… пусть остаются со своим.
Она не произнесла в адрес этих женщин ни единого резкого слова.
История любви звезды кино и эстрады и примы Театра Советской Армии вообще писалась не для газетных колонок. После смерти мужа Лариса наотрез отказывалась обсуждать личное.
На протяжении всех долгих лет издательства не оставляли попыток купить ее молчание, предлагая баснословные гонорары за воспоминания. Она могла бы рассказать многое. Могла бы, как это часто бывает, представить миру свою версию жизни великого артиста.
Но ее позиция оставалась кристально чистой и непоколебимой.
— Мой муж — Андрей Миронов. И точка. Хотите узнать обо мне, спрашивайте, — говорила она журналистам. — Но не о нем.
И только на склоне лет Голубкина впервые нарушила обет молчания. В моноспектакле «Заплатки» режиссер, выступая от лица публики, задал запретный вопрос:
— Вы всегда уходите от разговоров об Андрее Миронове. Почему?
В зале повисла тишина. Казалось, Лариса снова уклонится.
— Нет. Сейчас, кажется, я могу,- посмотрев в зал, тихо ответила она.
И заговорила. О том, как он, кумир миллионов, до самого выхода на сцену терзался сомнениями и перепроверял каждую интонацию. Как этот виртуоз комедии и драмы был безжалостным перфекционистом к самому себе. И как за внешней уверенностью скрывалась ранимая, порой неуверенная натура, известная лишь самым близким.
Тем вечером со сцены прозвучала не исповедь и не разоблачение. И говорила она не для прессы и не для сенсаций. Она говорила с ним…
Удивительно многогранна была и артистическая натура Голубкиной. Ведь когда-то она серьезно училась пению у самой Марии Максаковой, гордо называя себя ее ученицей. Начинала на отделении музкомедии в ГИТИСе, мечтая об опере, но судьба привела к драматической сцене, где ее талант раскрылся во всем блеске.
Лариса была артисткой невероятного масштаба: аншлаговые сольные концерты, проникновенные романсы, блистательные дуэты с Мироновым. Ее слава гремела на всю страну. Но в родном Театре Советской Армии никогда не тянула одеяло на себя. Приходила на работу в хорошем настроении, могла мудро и взвешенно высказаться на собрании. Ее авторитет был нерушим.
Даже рассказывая публике о своей легендарной Шурочке, она будто бы оправдывалась за свой успех:
— Меня взяли только потому, что я была похожа на мальчика, — говорила она с чуть виноватой улыбкой.
Но коллеги-то знали истину. Эльдар Рязанов пересмотрел тогда многих блистательных актрис — от Фрейндлих и Немоляевой до Гурченко. Его целью была не просто внешняя схожесть с юношей. Он искал искру, жизненную силу, которая била бы через край. И нашел ее в Голубкиной.
Говорили, что партнер по сцене великий Владимир Зельдин однажды признался:
— Я не умею смеяться. Но когда вижу, как смеется Ларка, поражаюсь. Откуда берется этот заразительный хохот, от которого и самому хочется залиться смехом?
Однако эта сценическая свобода была ежедневным преодолением. Мало кто знал, но перед каждым выходом на сцену Ларису охватывал парализующий, панический страх.
— Я просто умираю от ужаса, — шептала она каждый раз, прижимая к груди ледяные руки. — Вот всю жизнь я такая.
Но стоило шагнуть из-за кулис, как страх растворялся без следа. На сцену выходила сияющая, абсолютно владеющая собой королева с глазами полными огня и жизни.
Последний день рождения артистки в театре не был похож на прежние праздники. Лариса Ивановна уже почти не вставала с кресла. Гости произносили тосты, говорили прекрасные слова, а она лишь тихо улыбалась.
— Ну разве я такая? Перестаньте, лучше давайте поговорим, что во мне плохого, — желая разрядить атмосферу, произнесла она с легкой иронией в голосе.
Шутка сработала. Откуда-то вдруг взялись силы. Два с половиной часа народная артистка пела старые романсы, делилась историями из жизни, отпускала острые ремарки. Это было сольное выступление, последний непредусмотренный афишей спектакль — прощальный бенефис, сыгранный один раз и навсегда.
Последние годы Ларисы Ивановны Голубкиной были таким же осознанным и достойным выбором, как и все прежде. Она решила жить в санатории под присмотром врачей, не желая быть обузой никому, оставаясь хозяйкой своей судьбы до последнего дня.
