В начале августа в актерский дом отдыха Щелыково, расположенный на территории усадьбы Александра Николаевича Островского, заглянул знаменитый режиссер. Он уговорил директора дома-музея позволить ему провести ночь в кабинете великого драматурга, чтобы поработать за тем самым столом, где писались лучшие пьесы.
В Щелыкове давно ходила легенда, что раз в год призрак жены Островского обходит усадьбу дозором. Случается это в канун дня ангела Марии Магдалины — в ночь с третьего на четвертое августа. Режиссер то ли был человеком не суеверным, то ли просто не обратил внимания на дату, но про эту легенду он даже и не вспомнил.
Сотрудники закрыли музей на ночь снаружи на надежный замок, чтобы никто посторонний не смог туда пробраться. Гость устроился за столом, начал делать какие-то заметки, напитываясь атмосферой кабинета. Вдруг он бросил взгляд в окно и увидел, как прямо на него в свете луны надвигается фигура в белом.
Как бедолага колотился в запертую дверь и как истошно кричал — слышала вся округа. Прибежали перепуганные охранники, открыли замок и до самого утра отпаивали режиссера валерьянкой.
Вопрос о том, кто именно гулял по ночному парку в простыне, даже не стоял. Конечно, это был Никита Подгорный. На следующий день он совершенно не скрывался, охотно рассказывая направо и налево, как мастерски разыграл режиссера. Тот сначала сильно гневался и грозил подать заявление в милицию, но в итоге смилостивился и простил шутника.
У актеров, из года в год приезжавших отдыхать в щелыковскую глушь, действовало строгое неписаное правило: одеваться максимально просто, никаких красивых нарядов. Дамы носили незамысловатые ситцевые платья, мужчины натягивали на себя то, что первым выпадало из шкафа.
Как-то летним днем на дощатой террасе отдыхала известная актриса, дама благородных кровей, представительница дворянского рода. В этот момент из лесной чащи вынырнул Никита Подгорный, тащивший полную корзину грибов.
Выглядел грибник колоритно: на нем болталась выгоревшая на солнце, потерявшая всякие очертания майка, а ноги украшали спортивные штаны с отвисшими коленями. Актриса смерила его взглядом и заявила: «Посмотрите, вот идет князь. Породу не скроешь…».
Подгорный умел безупречно носить фраки на сцене, но в быту оставался к одежде равнодушным. Эта оторванность от мещанских радостей иногда приводила к чистой комедии. Оказавшись на гастролях в Париже, Никита Владимирович с женой Ольгой Чуваевой выделили последний день на покупку сувениров. Возле уличного прилавка их внимание привлекли мужские эластичные носки.
Для советского человека вещь невиданная — на родине тогда продавались только хлопчатобумажные носки, у которых пятка отваливалась уже на второй день. Пересчитав скромную наличность, супруги поняли, что франков хватит ровно на четыре пары. Ольга отдала купюры, а французская продавщица вдруг положила поверх покупки пятую пару.
Актеры испуганно замахали руками, закричали «No! No!» и вернули лишнее на прилавок. Ошарашенная француженка снова придвинула носки покупателям, быстро лопоча что-то на своем языке. Русские упрямо отбивались, и лишь спустя несколько минут этого абсурдного пинг-понга до них дошло, что пятая пара — это просто презент от магазина. «Фэнк ю! Фэнк ю вери матч фор носки!», — сказал Подгорный, уходя под ручку с женой.
В том же Париже они отправились в Лувр. Ольга переходила из зала в зал, подолгу замирая перед каждым шедевром. Подгорный же пронесся по великому музею галопом минут за сорок, после чего принялся дергать жену: «Пойдем уже! Нечего тут делать!».
Она сердилась, не понимая, как можно смотреть искусство на бегу. Но вечером, когда в гостиничном номере зашел разговор об экспозициях, выяснилась поразительная вещь. Оказалось, муж за свои сорок минут намертво впечатал в память такие тончайшие детали картин, которые Ольга при всем своем старательном изучении вообще не заметила.
Тот же фокус он проделал с автомобилем, когда семья на киношные гонорары купила машину. В автошколу супруги пошли вдвоем. Инструктор, поездив с Подгорным по площадке и наверняка заработав пару седых прядей, перед экзаменом в ГАИ вынес вердикт: жена водить будет, а вот Никита Владимирович — вряд ли. В итоге Ольга завалилась на теории, а «безнадежный» Никита сдал всё с первого раза.
Права он получил, но выезжать в город один панически боялся. Месяца два он катался исключительно с театральным шофером на пассажирском сиденье — для подстраховки. Излечение от страха вождения произошло радикальным способом.
Парнишка-водитель позвонил Ольге и доложил: «Я специально с ним поссорился, чтобы он меня высадил и один поехал. Надоело каждый день с ним туда-сюда мотаться». Чуваева выглянула в окно и увидела, как муж четко и абсолютно уверенно паркует машину во дворе без чьей-либо помощи.
Свой «Жигули» он обожал. Утром жена зовет его завтракать, в ответ — ни звука. Смотрит во двор: Подгорный уже крутится возле автомобиля, натирает стекла и полирует капот специальной тряпочкой. Стоило упомянуть, что надо куда-то ехать, он моментально вскакивал с ключами. Однажды им нужно было попасть в Театр на Малой Бронной, который находился метрах в пятидесяти от их дома.
Выйдя на улицу, Никита привычно рванул к дверце машины. Ольга пыталась воззвать к логике: идти два шага — просто курам на смех! Но уговоры не сработали, пришлось ехать. Зато именно этот кусок железа стал для вечного гусара главным дисциплинирующим фактором: выпив даже бокал вина, за руль Подгорный не садился никогда.
В Малом театре, как и в любом приличном советском учреждении, свято блюли идеологические распорядки. Раз в неделю, ровно в десять утра, актеров сгоняли на обязательную политинформацию. Сонные служители Мельпомены слушали лектора, который рассказывал об агрессии империализма и западных подлецов, а специальная дама с блокнотом — театральный парторг — зорко следила за посещаемостью и ставила галочки. Напротив фамилии Никиты Подгорного галочек никогда не было.
Однажды партийная дама всё-таки перехватила злостного прогульщика в коридоре.
— Никита Владимирович, почему вы опять не явились на политинформацию? Может, вас наш лектор не устраивает? — пошла в наступление парторг.
— Да, — не моргнув глазом, согласился Подгорный. — Мне в этом качестве гораздо больше нравится Гольдберг с радиостанции Би-би-си. Так что вы, пожалуйста, не беспокойтесь, у меня есть персональный политинформатор.
Дама впала в глубокий ступор, а Подгорный невозмутимо зашагал по своим делам. Эти околополитические выходки страшно пугали его жену Ольгу, ведь за подобную браваду в те годы легко записывали в диссиденты, после чего закрывали выезд на зарубежные гастроли. Ольга умоляла и убеждала мужа быть осторожнее, но слова летели мимо ушей. Из-за природного вольнодумства он постоянно ходил по самому краю.
На правительственном приеме в Болгарии, устроенном в честь приехавшего на гастроли Малого театра, столы ломились от угощений и дорогущего алкоголя. Во главе застолья восседал сам Тодор Живков, бессменный лидер страны. Выпито было уже хорошо, и Подгорный, чувствуя, что земля начинает предательски уходить из-под ног, принял единственно верное решение — окаменеть. Он сидел и смотрел в одну точку, старался вообще не шевелиться, чтобы не выдать своего состояния.
— Как вы, Никита Владимирович? — участливо спросил кто-то из коллег.
Подгорный бросил тяжелый взгляд на Тодора Живкова и на весь зал выдал:
— Полуживков!
Если в Софии дело ограничилось лёгкой шуткой, то в Риге он вынес идеологическую диверсию прямо на подмостки. Малый театр давал классику — «Бешеные деньги» Островского. В первых рядах, как водится, сидела местная партийная и советская номенклатура. И вдруг вальяжный барин Телятев, которого играл Подгорный, заговорил до боли знакомым голосом с характерным шамканьем. Актер мало того что спародировал интонации Леонида Ильича Брежнева, так ещё и щедро добавил в реплики своего персонажа любимые словечки генерального секретаря. Партнеры на сцене отворачивались, скрывая смех, галерка так и вовсе хохотала во весь голос, и лишь почетные гости в партере сидели с каменными физиономиями, не зная, как реагировать на эту крамолу. Когда Ольге рассказали об этом фортеле мужа, она несколько ночей не смыкала глаз, ожидая вызова «куда следует», но каким-то чудом буря снова обошла их стороной.
Впрочем, Подгорный умел использовать партийную иерархию не только ради смеха, но и в сугубо личных целях. Во время очередного отпуска в Щелыкове случилась катастрофа локального масштаба: в местный магазинчик перестали завозить пиво. Среди мужской части отдыхающих актеров, традиционно проводивших время за кружкой пенного, начались серьезные волнения. Никита взял решение проблемы на себя.
Он отыскал среди отдыхающих двоих приятелей-актеров из провинциальных театров, чьи фамилии по счастливому стечению обстоятельств были Брежнев и Гришин (как у генсека и всесильного хозяина Москвы). Троица торжественно пересекла дорогу и ввалилась в сельское отделение почты. Подгорный взял бланк и уверенно набросал текст для руководства Костромской области: «Встревожены отсутствием пива в буфете д/о Щелыково». Внизу размашисто подписались: Брежнев, Подгорный, Гришин.
Обескураженная девушка за окошком посмотрела на текст, потом на хитро улыбающуюся компанию и наотрез отказалась принимать этот возмутительный политический розыгрыш. «Не имеете права!» — заорал Подгорный. И тут же кинул на стойку свой советский паспорт и паспорта товарищей. Что поделать? Пришлось отправлять. Как позже свидетельствовал очевидец тех событий Евгений Весник, уже на следующий день от пива в магазине ломились полки, а вечером подвыпившая компания актёров кричала громогласное «Ура! Ура! Ура!» в честь своего спасителя Подгорного.
В актерском доме отдыха Щелыково Ольга Чуваева слегла с тяжелой ангиной. Развлекать больную пришли муж и Пров Садовский — актер Малого театра и знатный озорник. В разгар посиделок кто-то с улицы окликнул Подгорного, и тот вышел на балкон поговорить. Прову пришла в голову «блестящая» идея: он недолго думая улегся под одеяло рядом с чужой женой.
Вернувшийся в комнату Подгорный остолбенел, в глазах полыхнуло неподдельное бешенство. Но инстинкт артиста моментально взял верх над банальным желанием устроить мордобой. Никита выскочил обратно на открытый балкон и во всю мощь своих легких заорал на округу: «Проститутка! С мужиком в постели!». Прямо под балконом в этот момент топталась пионерская экскурсия — детям показывали достопримечательности дома отдыха. Сопровождающий группу сотрудник не растерялся и отрапортовал: «Видите, ребята, творческие люди даже в отпуске работают! Это артисты репетируют новую пьесу». Подгорный с хохотом ввалился обратно в комнату, но Ольга навсегда запомнила его глаза, в которых читалась искренняя ревность.
И эта ревность имела свои корни — ведь и саму Ольгу он когда-то буквально увел из-под венца. Их роман начался на фоне тяжелой личной драмы. В 1957 году, незадолго до масштабных гастролей Малого театра в Болгарии, от Подгорного ушла первая жена, Нинель Бодрягина, променяв его на красавца Владимира Сошальского. Предательство он тщательно скрывал от коллег, и только на долгих прогулках по горам Витоши позволял себе выговориться молодой актрисе Чуваевой. Во время таких прогулок между ними и проскочила искра.
Проблема заключалась в том, что в Москве Ольгу ждал жених Лева, талантливый музыкант из оркестра Большого театра. День свадьбы был уже назначен. Не в силах честно объясниться с любящим человеком, девушка начала от него прятаться. Лева часами дежурил у шестого подъезда Малого театра, а Ольга, словно шпионка, сбегала через другой выход, где её ждал Никита.
Как-то в тот период Чуваева решила съездить к родителям в родной Горький. Подгорный с приятелем подогнали такси к первому подъезду, Ольга запрыгнула в салон, и троица помчалась на Курский вокзал. До отправления состава оставалась ровно минута. Девушка беспечно болтала с Никитой через открытое окно вагона, как вдруг за их спинами вырос запыхавшийся Лева. Откуда он узнал, где её искать — загадка. В панике невеста сделала жениху знак подойти к двери, метнулась в тамбур, выкрикнула: «Лева, я приеду и все объясню!» — и в этот момент поезд тронулся. Обещание она не сдержала, ещё долго демонстрируя чудеса изобретательности, лишь бы не столкнуться с обманутым музыкантом возле театра или общежития.
Завоевав Чуваеву, Подгорный в браке редко бросался красивыми словами. Свою привязанность он доказывал поступками, порой доводя их до полного абсурда. Во время той самой поездки в Болгарию, когда Подгорный окаменел от выпитого и заорал «Полуживков!», проходил торжественный приём — Тодор Живков раздавал московским артистам памятные медали. Партийный лидер называл фамилию, а артист должен был сам подойти к специальному подносу и взять награду.
Церемония шла как по маслу, пока не вызвали последнего по списку — Николая Рыжова. Актер подошел к столу и обнаружил абсолютно пустой поднос. Организаторы впали в растерянность, советская делегация начала переглядываться. И только Подгорный стоял в толпе, сияя довольной улыбкой. Его давний партнер Владимир Кенигсон быстро сложил два и два: «Никита, твои проделки?». Никита Владимирович и не думал отпираться: «Ну да, две взял. Одну хочу Оле отвезти».
Однажды Подгорный с горящими глазами потащил жену на «Мосфильм», где для своих устроили просмотр картины «Мичман Панин». Он взволнованно шептал в полутемном зале: «В фильме есть моя сцена со Славой Тихоновым… Я там произношу великолепный монолог. Ты должна это увидеть и услышать». На экране мелькали кадры, проходила минута за минутой.
«Почему-то нет, — растерянно обронил Подгорный. — Может, перемонтировали и поставили в конец». Сцену вырезали подчистую, от тщательно выстроенной роли не осталось ничего. Обида на эту кинематографическую пощечину засела в нем глубоко и надолго.
С тех пор диалоги в квартире часто развивались по одному сценарию. Звонит телефон, Ольга просит мужа взять трубку — предлагают роль на киностудии. Он отказывается. Порой она сама не звала его к аппарату, прикрывая от настойчивых ассистентов фразой «Его нет дома», потому что актер пребывал в тяжелом загуле и был просто не в форме.
Самая горькая потеря в этой игре в прятки — «Семнадцать мгновений весны». Режиссёр Татьяна Лиознова видела Никиту в одной из главных ролей, её помощники названивали чуть ли не каждый день. Когда актер пришел в норму, он все равно упрямо отказывался от разговора. Просил жену: «Скажи, что занят в театре». В итоге режиссер лично наведалась к нему.
Разговор был долгим, Подгорный дал слово приехать на пробы, но в назначенный день не явился. Вечером в трубке раздался металлический голос Лиозновой: «Никита, вы никогда не будете сниматься ни в одном из моих фильмов!» — и пошли короткие гудки.
Свою глубокую внутреннюю неудовлетворенность несыгранными ролями он выплескивал на родной сцене, превращая академические спектакли в изощренные испытания для нервной системы коллег. В драме «Перед заходом солнца» мизансцена была выстроена так: Элина Быстрицкая сидит лицом к зрительному залу, а Подгорный — спиной к публике. Идет серьезнейший, напряженный разговор.
В кульминационный момент Никита неожиданно снимает очки с затемненными стеклами и ясным взором смотрит на партнершу. Быстрицкая видит, что на его веках красуются огромного размера накладные ресницы. Актриса не смогла сдержать смех и буквально на коленках поползла за кулисы.
Особой мишенью для розыгрышей стал невероятно смешливый Анатолий Торопов. В «Волках и овцах» они играли по очереди Мурзавецкого. В вечер, когда на сцене блистал Торопов, Никита быстренько заглянул в театр что-то забрать и обнаружил панику: внезапно слег актер, игравший крошечную роль слуги с одной репликой. «Так давайте я сыграю!» — вызвался Подгорный.
Он прокрался в свою гримерку, переоделся и с нетерпением ждал выхода. И вот на сцену вываливается слуга, протягивает барину ружье со словами «С рук на руки, Павлин Савельич!». Увидев физиономию Никиты, который ещё и состроил рожу, Торопов согнулся пополам и зашелся диким хохотом, колотя себя по коленям. Наказали потом обоих, но Подгорный светился от счастья.
В театральных кругах есть такое понятие — «раскол». Это когда один актёр заставляет другого смеяться прямо на сцене, перед зрителями. В «расколе» Подгорному не было равных.
В спектакле «Иван Рыбаков» тот же Торопов играл строгого милиционера, а Никита — приятеля главного героя. Подгорный доводил напарника до судорог, не выходя из роли, вставляя в текст совершенно дурацкие звуки: «Че-че-че. Бэ-бэ-бэ».
Во время перерыва Торопов взмолился о пощаде, и мучитель клятвенно пообещал не произносить ни единого лишнего звука. Но в финальной сцене Торопов бросает суровый взгляд на персонажа Подгорного. Тот стоит спиной к залу и вдруг растягивает губы в широкой улыбке. За кулисы Торопов убежал с визгами: перед выходом Никита тщательно замазал черной краской все зубы, оставив белым только один — передний.
Размах его хулиганств порой достигал невероятных масштабов. Однажды Подгорный гениально сымитировал голос радиорежиссера и обзвонил добрую половину труппы Малого театра. Актеров вызвали на важную запись в студию Государственного дома радиовещания и звукозаписи на улице Качалова. Дисциплинированные артисты явились вовремя, но администраторы отказывались их пропускать: списков нет, фамилий нет, а режиссер вообще взял выходной и попросту не мог их пригласить.
Громче всех в фойе возмущался сам Подгорный: «Черт знает что! Я из-за этой записи важные дела отменил!». В итоге он повел растерянных коллег в ресторан ВТО, где и раскрыл карты: «Ребята, это я вам звонил. Ну когда бы мы еще собрались такой большой приятной компанией в таком хорошем ресторане?». Никто не обиделся — погуляли действительно хорошо.
Летом 1981 года труппа Малого театра отправилась на гастроли в Грузию. Ольга полетела с маленькой дочкой на самолете, а Никита погнал туда на любимой машине. Незадолго до возвращения домой он пожаловался на резкую боль в спине под лопаткой. Местные тбилисские врачи сделали рентген и успокоили: обычный остеохондроз.
По приезде в Москву диагноз подтвердили специалисты ЦИТО. Актеру назначили стандартное лечение — массаж и прогревания. Процедуры не приносили абсолютно никакого облегчения, боль только нарастала. Подгорный репетировал и выходил к зрителям, глотая лошадиные дозы анальгетиков.
26 марта 1982 года Ольга собиралась в театр — ей предстояло играть Анисью в спектакле «Власть тьмы». Зазвонил телефон. На том конце провода оказался их врач-пульмонолог. Странным, напряженным голосом он попросил Ольгу перезвонить ему позже, когда мужа не будет рядом. Никита, читавший книгу в спальне, поинтересовался: «Кто звонил?».
Жена на ходу соврала: «Да какой-то режиссёр с радио. Сбросила трубку». Дотерпеть до спектакля она не смогла. Прямо по дороге к театру она остановилась около автомата и набрала номер врача. Тот сказал: у Подгорного рак в тяжелой стадии. Опухоль плотно обволокла средний ствол легочного бронха, ни один хирург до неё не доберется, оперировать нельзя — требуется химиотерапия.
Ольге нужно было срочно придумать убедительный предлог для немедленной госпитализации, да так, чтобы муж ни о чём не догадался. В ход пошла легенда о том, что в онкологическом центре на Каширке установлен аппарат для сканирования легких, каких всего два на всю страну.
Там к спасительной лжи подключилась заведующая отделением Надежда Германовна, жена академика Блохина, знавшая Подгорного с самого детства. Чтобы как-то оправдать химиотерапию, актеру объявили, что у него цирроз легкого. Человек, который раньше при малейшей простуде укладывался в постель и изводил домашних капризами, теперь переносил удушье, истощение и страшную боль с поразительным мужеством, без единой жалобы.
Перед летним отпуском очередной рентген показал, что темное пятно немного рассосалось. Появилась жгучая надежда, что болезнь ещё можно победить. Супруги уехали в свое любимое Щелыково. Никита страшно исхудал и еле дышал. Во время одной из прогулок по парку местный плотник посмотрел на актера и покачал головой: «Эх, Владимирыч, как же тебя скрутило-то! Рак небось?».
На подходе к домику Подгорный вдруг остановился и спросил жену: «Слушай, а может, всё-таки у меня действительно рак?». Ольга ответила абсолютно спокойным, деловым тоном, приведя десяток аргументов, почему это совершенно исключено. Как она позже признавалась, так гениально свои роли она не играла ни до, ни после. Актер поверил и успокоился.
Но болезнь была хитрее, силы стремительно покидали его. Настала пора возвращаться в Москву. Подгорный упрямо порывался вести машину сам, но Ольге удалось уговорить его посадить за руль театрального шофера. Однако на самом въезде в столицу, съезжая на Садовое кольцо, он непреклонно потребовал пустить его за руль.
Подгорный сам довел автомобиль до дома, аккуратно припарковался и привычным, хозяйским движением снял щетки стеклоочистителей и боковые зеркала, чтобы не украли. Это была его последняя поездка на любимых «жигулях». На следующий день, 31 августа, его увезли на Каширку, откуда он уже не вернулся.
В тот страшный год Владимир Андреев ставил в Малом театре спектакль по роману Юрия Бондарева «Выбор». Подгорный получил главную роль Ильи Рамзина — человека, который попал во время войны в плен, остался на Западе, а спустя тридцать лет возвращается на родину, зная, что его дни сочтены из-за рака. Театральная история ещё не знала случаев, чтобы артист на последней стадии онкологии выходил на сцену играть онкологического больного.
Состоялся генеральный прогон. В зале не было пустых мест: собрались критики, журналисты, коллеги по цеху. Только два человека в партере — жена и лечащий врач — знали настоящий диагноз пронзительно игравшего актера. В своей финальной сцене герой Подгорного медленно поднимался по длинной лестнице высоко вверх, почти к самым колосникам, прорезанным ярким лучом света.
Остановившись на верхней ступени, он обернулся к залу и произнес своё последнее слово на театральной сцене: «Прощайте!». Над уходящей ввысь лестницей погас свет. Зрители аплодировали так громко, что дрожали стены. Сыграть в официальной премьере спектакля Никите Подгорному так и не довелось.
