На закрытых московских приемах, в посольствах или в фойе Дома кино, её появление всегда было будто бы срежиссировано. Двери распахивались, все сразу же замолкали. Входила она — невероятно красивая, безупречная, в заграничном платье, которое сидит так, словно его шили прямо на ней (хотя чаще всего так и было).
Ей далеко за пятьдесят лет, может быть, уже за шестьдесят — никто точно не знает, а спрашивать вслух не решаются, потому что неприлично. Лицо гладкое, без единой морщины, светлые локоны уложены волосок к волоску.
Она принимала комплименты, с улыбкой кивала знакомым, держала спину так, как её учили в хореографическом классе полвека назад. Но те, кто наблюдал за ней внимательно, замечали странную деталь: она постоянно, с волнением, бросает взгляд на маленькие часы на запястье.
Люди, которые обращали на это внимание, сплетничали: у Орловой есть секретный, заграничный грим. Говорят, он стягивает кожу, убирает годы, возвращает лицу юность, но действует ровно один час. Как только время истекает, карета превращается в тыкву: чудо-средство начинает трескаться или терять силу, обнажая реальный возраст.
Правда это или миф, придуманный сплетниками, — неважно. Важно то, как она себя ведёт.
Проходит пятьдесят минут. Она всё ещё спокойна, смеется над чьей-то шуткой, потягивает шампанское из своего бокала. Проходит пятьдесят пять минут. Её взгляд становится серьёзным и сосредоточенным, теперь она ещё чаще поглядывает на часы.
Ровно через час, не дожидаясь ни секунды лишней, она ссылается на какие-то неотложные дела: «Простите, мне пора». И быстро, чуть ли не бегом уходит, чтобы никто не успел перехватить её в дверях, чтобы никто не увидел, как «Золушка» превращается в уставшую пожилую женщину.
Любовь Орлова всю жизнь вела заранее обреченную войну. Её главным врагом было время. Она первая в стране легла под нож пластического хирурга, когда это еще считалось опасной экзотикой. Морила себя голодом, затягивала талию до обмороков и требовала, чтобы операторы снимали её только с определенных ракурсов.
В начале двадцатого века в звенигородском особняке оперного певца Федора Шаляпина часто устраивались балы для знатных семей и их детей. Среди неуклюжих подростков и смущенных гимназистов порхала девочка. Присутствующие называли её именно так: «ангел в облаке кружев». Это была маленькая Любочка Орлова. Сам великий Шаляпин подхватывал её на руки и кружил с ней в танце. Тогда она была дворянкой, дочкой Петра и Евгении Орловых, владевших огромной усадьбой.
Но проходит всего пара лет, и от «дворянки» ничего не остаётся. Вместо дорогого паркета — промерзшая подмосковная грязь. Вместо роскошных платьев — единственное старое пальто. Семья Орловых, как и тысячи других дворянских семей, после революции оказалась в нищете, к которой была абсолютно не приспособлена. Отец и мать находились в полной растерянности. Они умели жить на широкую ногу, но не имели ни малейшего понятия как выживать.
Поднимать семью с колен приходилось юной Любочке.
Каждое утро она, вчерашняя барышня, брала огромные, тяжелые бидоны с молоком и тащила их на продажу в Москву. Десятки килограммов, которые нужно волочь на себе, срывая спину, по холоду, в переполненных вагонах, где махоркой воняет так, что дышать невозможно.
Именно тогда, в эти голодные зимы, с ней произошла необратимая перемена. Мороз и тяжелая работа состарили её руки. Кожа стала грубой, покрылась «цыпками», а суставы деформировались от тяжестей.
Спустя двадцать лет, когда она станет иконой стиля и первой леди советского кино, зрители будут гадать: почему Орлова так любит перчатки? Почему в кадре она то и дело прячет руки в карманы, муфты или за спину? Это сочтут изысканным шармом, её личной «изюминкой».
На самом деле она просто ненавидела свои руки. Она их стеснялась. Глядя на них, она всегда вспоминала, как таскала ледяные бидоны ради того, чтобы купить хлеба интеллигентным родителям.
Впрочем, молоко Любочка таскала только по утрам. А вечером начиналась другая работа.
В прокуренном зале московского кинотеатра (тогда они назывались иллюзионами) она сидела в темноте и играла на фортепиано. Час, два, три, а иногда и пять. Люба работала тапером, наигрывая музыкальное сопровождение к немым фильмам. Пальцы невероятно уставали, спина деревенела, от экрана рябило в глазах, а платили за это сущие копейки.
В эти годы в Любови вымерло всё «воздушное». Она поняла простую вещь: если ты остановишься, если начнешь жалеть себя или ныть — ты просто помрёшь с голоду. Никто теперь не придет и не поможет. Про балы Шаляпина можно забыть, империи больше нет, и «ангелы в облаке кружев» здесь не выживают. Выживают ломовые лошади, какой ей вынужденно пришлось стать.
В 1933 году Любовь Орлова встретилась с режиссёром Григорием Александровым, чтобы заключить самую успешную сделку в истории советского киноискусства. Сейчас нынешние биографы любят подавать их союз как «любовь с первого взгляда», «примерные семейные отношения», но романтикой, в привычном нам понимании, там и не пахло.
Григорий Александров только что вернулся из трехлетнего турне по Америке и Мексике. Он видел Голливуд изнутри, подружился с Чарли Чаплином и досконально изучил приёмы голливудских режиссёров. Встретив Орлову впервые, он увидел в ней не красивую женщину, а идеальный материал, из которого можно вылепить советскую Марлен Дитрих.
Он нашел её в музыкальной студии Немировича-Данченко. Орлова тогда была немного полненькой шатеночкой, на первый взгляд — самая обычная молодая девушка. Александров посмотрел на неё и, как скульптор, отсек всё лишнее. Они стали идеальным тандемом. Александров лепил из неё звезду западного образца, но с советской душой. Его комедия «Веселые ребята» прославила Орлову. Потом была «Волга-Волга» и роль письмоносицы Дуни.
Впервые в СССР над живым человеком была проведена операция по тотальному перевоплощению. Орловой высветлили волосы жестким пергидролем — до слепящей белизны. Ей сделали новые, ослепительные, «голливудские» зубы — невиданная роскошь и мука для советской стоматологии тридцатых годов. Ей даже придумали фирменную походку и особенный взгляд. Из обнищавшей дворянки и тапера она превратилась в главную звезду советского кинематографа.
Орлова и Александров поженились, но этот брак был странным. До самой смерти, наедине, за кухонным столом, они называли друг друга исключительно на «Вы». «Григорий Васильевич, ваш чай остыл», — говорила мужу Орлова. «Благодарю вас, Любовь Петровна», — отвечал он.
Это «Вы» было не игрой в аристократизм. Нужно это было только для того, чтобы Любовь Орлова никогда не выходила из своего образа, созданного мужем. Никаких халатов, никаких бигуди при супруге, никаких семейных скандалов с битьем посуды. Их дом во Внуково был не семейным гнёздышком, а режимным объектом. Огромный, по советским меркам, особняк, каминный зал, белый рояль в углу зала и отдельная репетиционная комната, в которой Орлова не только готовилась к новым ролям, но и занималась своим телом, упражняясь на зарубежных тренажёрах.
Спали супруги в разных спальнях. И в этом доме никогда не звучал детский смех.
Тема детей была табуирована навсегда. Орлова панически боялась, что беременность испортит её главные рабочие инструменты: талию (которая десятилетиями оставалась 43 сантиметра) и грудь. Она делала аборты, не колеблясь, выбирая между ролью матери и ролью вечно молодой звезды. Александров нисколько не возражал. Ему нужна была Муза, сияющая перед камерами, а не уставшая женщина с пеленками да распашонками.
Их дача была местом каторжного труда. Даже здесь, среди высоких сосен, Любовь Орлова не позволяла себе расслабиться. В одной из комнат был установлен балетный станок. Каждое утро, независимо от самочувствия, погоды или настроения, она вставала к этому станку и занималась ровно час. Потом принимала ледяной душ, а дальше по расписанию приступала к массажу лица.
Орлова создала себя заново, и теперь главной задачей было удержать всю эту конструкцию, чтобы она не рассыпалась. Александров снимал её, ставил свет, выбирал ракурсы. Она морила себя голодом и тянула носок у станка. Это было своеобразное предприятие, работавшее без выходных.
К середине шестидесятых годов их семейное «предприятие» столкнулось с проблемой, которую нельзя было решить дисциплиной. Орлова старела. Любая другая актриса бы смирилась и перешла на роли матерей, затем бабушек. Но Орлова и думать об этом не могла. Чтобы этого избежать, она выбрала радикальный путь.
Любовь Петровна стала первой советской актрисой, шагнувшей в неизведанное пространство пластической хирургии. Тогда, в СССР, это казалось чем-то из области научной фантастики или буржуазного разврата. Операции делали тайно и подпольно, но она ложилась под нож снова и снова. Подтяжка лица, коррекция век — ей пришлось пройти через десятки самых разных операций.
Но хирургия ведь имеет свои пределы. Когда Орлова прошла через всевозможные «улучшения», Александров выстроил для неё то, что сам он называл «стеклянный купол».
На съемках поздних фильмов операторам ставилась жесткая техническая задача: Орлову можно снимать только под определенным углом и только с мощным контровым светом, который «выбивал» морщины, заливая лицо белым сиянием. На объектив камеры натягивали специальную сетку или даже женский чулок. Этот фильтр создавал мягкую дымку, внутри которой лицо актрисы казалось гладким, как фарфоровое блюдце. В этом искусственном «стеклянном куполе» она жила годами. Но и этот приём не мог скрывать возраст актрисы вечно.
В 1974 году семья пережила личную катастрофу. Александров, потерявший, кажется, связь с реальностью так же, как и его жена, затеял съемки фильма «Скворец и Лира». Сюжет был шпионский и динамичный, а главная героиня в нём — молодая разведчица, сыграть которую должна семидесятилетняя Орлова.
На съемочной площадке все понимали абсурдность ситуации, кроме самой четы. Костюмеры шили платья с высокими воротниками, чтобы скрыть шею актрисы. Гримеры накладывали слои тонального крема. Руки — те самые, изуродованные в молодости бидонами, и теперь предательски выдающие возраст — прятались в перчатки. Но камеру обмануть на этот раз не получилось.
Когда материал был отснят и смонтирован, устроили закрытый просмотр.
В зале едва зажёгся свет и Орлова в слезах выбежала на улицу. Она увидела на экране не «советскую Марлен Дитрих», а пожилую женщину, которая отчаянно и жалко пытается себя омолодить.
Фильм «Скворец и Лира» так и не вышел в широкий прокат при её жизни. Злые языки тут же окрестили его «Склероз и климакс», но Орлова этих шуток уже не слышала.
Ещё до съёмок этого фильма, страх актрисы перед цифрами дошёл до абсурда. Когда приблизился 70-летний юбилей, она позвонила знакомому чиновнику и ледяным тоном потребовала: не должно проводиться никаких торжеств и не должно быть упоминания о моём юбилее ни в одной из газет.
Она запретила стране поздравлять себя, потому что поздравление означало бы признание факта: она стала старой. Но после провала «Скворца и Лиры» Орлова поняла: ни себя, ни страну обманывать больше не получится.
Но окончательно «стеклянный купол» разбился в январе 1975 года. Орлова оказалась там, где грим, роскошные наряды и правильный свет больше не имели значения, — в онкологическом отделении Кунцевской больницы.
Диагноз — последняя стадия рака поджелудочной железы — не оставлял шансов, но даже в больнице она пыталась сохранить свой образ. Она запрещала пускать к себе посетителей. Никто не должен был видеть её слабой и исхудавшей. Для поклонников она уехала на отдых, на лечение, куда угодно — лишь бы только не узнали, что вечно молодая актриса быстро угасает.
Единственным, кому был открыт доступ в больничную палату, оставался муж Григорий Александров.
26 января ей стало хуже. В этот момент между ними, людьми, прожившими бок о бок сорок лет, произошла последняя встреча. Она попросила врачей срочно вызвать мужа.
Александров был на даче во Внуково — занимался делами. Когда ему передали просьбу жены, он собрался и поехал. Ехал он спокойно, не нарушая правил, не торопясь. Он вообще был человеком, которого трудно выбить из колеи.
Когда Александров вошёл в палату, Орлова была в сознании. Она повернула к нему голову. В этот момент не было ни «советской кинодивы», ни «гениального режиссера». Были просто два старых человека, время которых подходило к концу.
Она посмотрела на него и произнесла фразу, которая стала финальной точкой в их сценарии: «Как вы долго…».
В этом «вы», которое она сохранила даже на смертном одре, Григорий почувствовал скрытый упрек не за то, что он долго ехал из Внуково, а за то, что он остается жить, а она — уходит. Через несколько минут Любови Орловой не стало.
Григорий Александров пережил свою Галатею на восемь лет. Он остался один в огромном, пустом доме, заставленном её портретами. Он даже снял о ней документальный фильм, смонтировав его из кадров старых лент, в которых она ещё красива и молода — такая, какой хотела запомниться всем без исключения.
Но говорят, что в последние годы, когда разум его начал угасать, он иногда забывал, что её нет. Он накрывал стол на двоих, садился напротив пустого стула и вёл неспешную беседу, по-прежнему обращаясь к пустоте на «Вы».
Зрители на похоронах рыдали, вспоминая «Веселых ребят» и «Цирк». Они прощались с вечной молодостью актрисы. А перед ними лежала маленькая, усталая женщина с потрескавшимися от тяжелой работы руками, которая просто хотела по-человечески отдохнуть от своей гонки со старостью.
