На школьной сцене ставили спектакль: ученик Алик Борисов, переодетый бандитом, нападал на одноклассника, загримированного под Сергея Кирова. По замыслу учительницы пения, которая ставила этот спектакль, покушение должно было закончиться провалом — партийный деятель оставался жить, а преступника в упор расстреливали чекисты.
Получив воображаемую пулю, Алик скатывался к краю сцены, издавал истошные вопли и так правдоподобно бился в предсмертных конвульсиях, что зрители по-настоящему за него боялись.
За этими театральными конвульсиями внимательно наблюдал школьный учитель математики. Предмет давался Алику настолько мучительно, что на уроках педагог со всего размаху бил себя ладонью по лицу, глядя на его потуги.
Теперь же, увидев своего нерадивого ученика в роли погибающего бандита, преподаватель был от него в восторге. Он дождался финала, отвел Борисова в сторону и предложил прогуляться по территории школы. Говорил математик сосредоточенно — так, будто бы заключал важную сделку.
— Портить жизнь такому хорошему артисту в мои планы не входит, — сказал учитель. — На грядущих выпускных экзаменах ты должен прийти рано утром и зайти в аудиторию самым первым. Там ты вытащишь нужный билет, который я незаметно подложу на стол. Вечером приходи ко мне домой — я тебя подготовлю. Но ты должен кое-что пообещать…
Взамен на спасительную тройку от ученика требовалось развести костер, сжечь все учебники по математике и дать клятву больше никогда в жизни не прикасаться к точным наукам.
Алик согласился. Получив заветную оценку на экзамене, он выполнил свою часть уговора досконально — разжёг костёр, опустился на колени и принес клятву. В ярком пламени навсегда сгинули книги по тригонометрии, алгебре, физике и химии.
Пепел от сожженных учебников едва успел развеяться, как юноша собрал нехитрые пожитки и отправился в Москву. Вскоре в списках зачисленных студентов Школы-студии МХАТ появилось имя — Альберт Борисов.
Оно резало слух и совершенно не подходило парню, выросшему в бедности приволжской деревни. В детстве он то и дело пропускал уроки, дрался на улицах и на пару с дворовыми товарищами воровал с чужих огородов овощи и ягоды. А аристократическое имя в семье директора сельскохозяйственного техникума и матери-агронома появилось благодаря одному случаю. Незадолго до родов его мать, Надежда Андреевна, увидела в газете фотографию бельгийского наследного принца Альберта, который должен был приехать в Москву с официальным визитом. Красивый, статный иностранец настолько поразил женщину, что она решила назвать сына в его честь.
Впрочем, театральная среда быстро сбила эту монархическую спесь. В Школе-студии никто не называл его Альбертом. Однокурсники и педагоги поначалу называли его Аликом, а потом к нему как-то само собой приклеилось имя Олег. До конца своих дней по паспорту он так и оставался Альбертом, но в историю вошел под своим новым, неофициальным именем.
Эта путаница с именем стала лишь отголоском куда более странной истории, произошедшей в самый первый день его жизни. Своего раннего детства актер не помнил совершенно, но с удовольствием пересказывал семейную байку о собственном рождении. В день выписки отец с матерью привезли сверток с младенцем домой, осторожно развернули пеленки и ахнули — перед супругами лежала чужая девочка.
Родители схватили младенца и в панике помчались обратно в роддом. Врачи развели руками: дескать, ошибочка вышла, с кем не бывает, сейчас принесем вашего. Надежда Андреевна в отчаянии описывала персоналу пятнышко зеленки на лбу сына и в подробностях вспоминала форму бутылочки, из которой его кормили накануне. Когда младенца наконец удалось вызволить из чужих рук, медсестра протянула его матери, сказав: «Обратно его не приноси! Сказала, что твой — вот и воспитывай».
Делать генетические экспертизы в те годы никто не умел. Спустя годы Борисов любил иронизировать над абсурдностью этой ситуации. Он смеялся и признавался, что иногда всерьез задумывается: а вдруг врачи вместе с родителями окончательно всё напутали, и на самом деле он — это вовсе не он?
Кем он был на самом деле, парень выяснял на улицах приволжской деревни. В голодные послевоенные годы вместе с дворовыми приятелями он подстерегал ребят, приезжающих в соседний пионерский лагерь, и колотил их — исключительно за то, что те были сыты и добротно одеты.
В юности он брал пример со старших ребят. В ход шли самодельные клинья, вшитые в брюки-клеш, аккуратные белые воротнички и щегольские сапоги-«прохоря». Чтобы помочь семье сводить концы с концами, юноша брался за любое ремесло: столярничал, лудил, паял и даже освоил парикмахерское дело.
Весь этот дворовый опыт позже удивительным образом прорастет на экране — в своем первом фильме он появится в крошечном эпизоде как «лудильщик-паяльщик», а всесоюзную славу обретет, сыграв пройдоху-цирюльника Свирида Голохвастого.
В 1951 году, получив диплом Школы-студии МХАТ, амбициозный выпускник оказался в Киеве — по распределению Борисов был зачислен в труппу Театра имени Леси Украинки. Город принял его не сразу, да и сам он трудно сходился с новыми людьми, предпочитая держать дистанцию.
Однажды в перерыве между репетициями он забрел в гримерку к знакомой актрисе. На стене среди прочих бумаг висела фотография. Со снимка смотрела белокурая девушка, на голове которой красовался красный беретик.
Борисов долго разглядывал фотографию, а затем спросил приятельницу: «А кто этот «Беретик»?». Коллега объяснила, что это студентка факультета журналистики Алла Латынская, её лучшая подруга. И тут же предупредила — ухаживать за ней бесполезно, поскольку у девушки невероятно суровый отец, убежденный, что дочь обязана корпеть над учебниками, а не крутить романы.
Эти слова подействовали на артиста ровно наоборот — Борисов начал настойчиво просить устроить им встречу. И случай представился довольно скоро. Алла зашла в театр навестить подругу-актрису. Как только до Олега долетела весть, что «Беретик» находится в здании, он сорвался с места и бросился к своему шкафу.
Он лихорадочно сбрасывал с себя одежду, натягивал сценический приличный костюм, пытался на ходу пригладить растрепанные волосы. В женскую гримерку он не зашёл, а влетел.
Запыхавшийся, со всклокоченными волосами и в наспех натянутом пиджаке, он всё-таки добился своего — знакомство с «Беретиком» состоялось. Крепость в лице строгого отца пришлось брать осадой три долгих года. 3 февраля 1954 года молодые сыграли свадьбу, и именно в этот день Олег Борисов смог найти общий язык с тестем. Через два года, когда в семье актёра родился сын Юрий, тесть и вовсе стал для Борисова лучшим другом, с которым всегда можно было поговорить по душам, поделиться своими проблемами за рюмкой водки.
В театральных кулуарах тем временем зрел ропот. Коллеги презрительно перешёптывались за спиной Борисова, обвиняя стремительно набирающего популярность артиста в высокомерии и «звездной болезни». И лишь потому, что Борисов ни с кем из коллег толком не общался и не отмечал вместе с ними успешные спектакли. В стенах театра его интересовали исключительно репетиции и работа над ролью. Но стоило ему выйти на улицу, как непримиримый одиночка моментально исчезал.
Отыскав взглядом ближайший телефон-автомат, он бросал в щель монету и торопливо набирал домашний номер. «Алёнушка, как ты? Всё хорошо? А Юрка как?» — выспрашивал он жену, с которой виделся всего-то пару часов назад.
Дома он превращался в покладистого мужа: пока Алла Романовна занималась готовкой и уборкой, он с удовольствием чинил проводку, работал молотком и мастерски управлялся с любыми мужскими делами, не прибегая к помощи профессионалов.
Вскоре семье пришлось перебраться с насиженного места. Столичное начальство из Министерства культуры срочно командировало Олега Борисова в Польшу — представлять успешную картину «За двумя зайцами». Чиновники приказ отдали, а вот уведомить дирекцию Театра имени Леси Украинки забыли.
Пока актер блистал перед польской публикой, в киевском табеле ему ежедневно ставили прогулы. А когда он вернулся, руководство протянуло ему приказ об увольнении.
Вскоре бумаги от Министерства культуры дошли до нужных кабинетов, инцидент разобрали по косточкам, и перед Борисовым извинились, настоятельно попросив вернуться на сцену. Но ущемленная гордость уже вынесла свой вердикт.
Отказавшись идти на попятную, он собрал чемоданы, взял жену с маленьким сыном и навсегда покинул город, отдав ему 13 лет жизни. Много позже в его личных тетрадях появится короткая запись о том, что этот долгий киевский период имел лишь один подлинный смысл — найти там свой золотой клад, свою Аллу.
Артист сменил киевские каштаны на ленинградские туманы. Впереди маячили девятнадцать лет службы в Большом драматическом театре под руководством могущественного Георгия Товстоногова. Для любого советского актера попасть в БДТ — это как вытянуть счастливый билет, однако внутри этого театра действовали свои суровые законы. Театр негласно, но прочно держался на двух китах — самом Товстоногове и его родственнике, актере Евгении Лебедеве. Репертуар кроился под лебедевские возможности, лучшие постановки создавались с прицелом на него, а остальным звездам труппы отводилась роль гениальной, но всё же свиты.
Мириться с положением вечного запасного Борисов не собирался. Выходить на поле исключительно ради того, чтобы подавать мячи более удачливым игрокам, претило его гордой натуре. Градус напряжения рос, пока не прорвался наружу из-за спектакля «Смерть Тарелкина», в котором Олег Борисов должен был играть главную роль.
Композитор Александр Колкер написал музыку к спектаклю специально под Борисова. Начался сезон, пошли репетиции, вот только главного героя на них почему-то не вызывали. Вскоре выяснилось, что за спиной актера роль тихо передали Евгению Лебедеву. Узнав об этом, Борисов не стал хлопать дверьми или выяснять отношения — он просто положил на стол заявление об уходе.
Внешне он держал удар безупречно, и никто из вчерашних соратников даже не догадывался, какой груз артист носит в себе изо дня в день. Однажды днем Борисов вышел из дверей медицинского кабинета, спокойно спустился по ступенькам и сел на пассажирское сиденье своего автомобиля. Жена Алла спросила: «Ну? Что сказали?». Он усмехнулся и произнес: «Сказали… Сказали, что у меня рачок».
Врачи диагностировали хронический лимфолейкоз — тяжелое заболевание крови. С этого дня начался его личный, скрытый от чужих глаз отсчет времени длиною в шестнадцать лет. Болезнь требовала регулярных переливаний, а затем — терапии преднизолоном. От ударных доз гормонов лицо начало деформироваться, иммунитет ослаб. Любая простуда оборачивалась мучительными последствиями — кожа покрывалась страшной коркой.
Борисов до жути уставал от театральной и киношной среды, поэтому лицедеи порог его квартиры переступали крайне редко. За обеденным столом у него чаще можно было встретить писателей, профессиональных спортсменов или музыкантов.
К материальным благам хозяин дома относился с изрядной долей иронии. Он не носил строгие костюмы, никогда не тратился на драгоценности, на многом экономил.
— Купи уже себе нормальной одежды. В одном и том же пятый год ходишь! — говорила ему жена.
— Я же не Актер Актерыч, — недовольно ворчал он, влезая в любимые потертые джинсы и растянутый свитер.
Смокинг пришлось купить лишь тогда, когда его пригласили на Каннский кинофестиваль. Да и то заставили представители Министерства культуры. В этом костюме он будет ходить постоянно — даже в магазин за хлебом, оправдывая это так:
— А я для чего его покупал? Чтобы он в шкафу без дела висел?
За сорок лет брака они с Аллой настолько проросли друг в друга, что научились общаться взглядом. За три года до ухода актера они отправились в церковь и обвенчались.
Но главным собеседником Борисова была не жена, не сын и, тем более, не друзья. Главными его собеседниками были чистые листы бумаги. На протяжении многих лет он скрупулезно вел дневники, перенося в тетради накопившуюся боль, меткие наблюдения и едкие замечания. Пока он был жив, Алла Романовна ни разу не позволила себе заглянуть в эти личные записи.
Особое место в его повседневном расписании занимали домашние животные. По комнатам бродила любимица семьи кошка Маша, а по пятам за хозяином неотступно следовал преданный пёс Кеша. Именно о собаке, которая ждала его возвращения, и о любимой кошке он напишет в своей самой последней дневниковой заметке, уже предчувствуя скорый финал.
Оглядываясь на десятки сыгранных персонажей, Борисов судил себя безжалостно. В одном из своих поздних интервью актер признался, что ему не стыдно лишь за одну работу — картину «Слуга» режиссера Вадима Абдрашитова. Во всех остальных фильмах, по его собственному убеждению, он где-то недотянул, схалтурил или поленился, даже если зрители этого не заметили.
Он философски относился к своей скорой кончине. В дневниках он рассуждал о том, что именно в смерти кроется величайшая мудрость. Его успокаивала мысль, что бессмертие всё равно нельзя купить ни за какие деньги и заслуги — все мы в итоге окажемся на кладбище. Главное, чтобы были любимые и любящие люди, которые будут тебя помнить и навещать.
Организм артиста не раз балансировал на грани. Родные помнили три страшных приступа — в Израиле, Болгарии и Краснодаре, когда врачи уже опускали руки, но актер непостижимым образом выкарабкивался. Семья настолько привыкла к этим чудесным возвращениям, что до последнего отказывалась верить в худшее. Но, увы, 28 апреля 1994 года, накануне светлой Пасхи, в Чистый четверг, Альберта Борисова не стало.
Верный пес Кеша бродил по комнатам, искал хозяина, но, так и не дождавшись, ушел из жизни ровно через месяц после его похорон.
Сын Юрий взялся разбирать отцовские архивы. Он писал книгу о нём и бережно готовил к публикации те самые дневники, в которых актёр рассуждал обо всём подряд. Юрий пережил отца ровно на тринадцать лет. Внезапно остановилось сердце — он упал замертво прямо на каменных ступенях московской филармонии. Алла Романовна осталась в квартире одна, с толстыми исписанными тетрадями.
Теперь она часто перелистывает дневники мужа, предаваясь воспоминаниям. И не может сдержать слёз, когда натыкается на строчку о том, что поездка в Киев много лет назад имела смысл только ради того, чтобы найти там её.
