В скромную ленинградскую квартирку на улице Гоголя влетел красавец-артист Леонид Харитонов. По-военному щелкнул каблуками: «А вот и я, ваш сын и брат! Здравия желаю!». Широко улыбнувшись, он сгреб в охапку родителей и младшего брата Витю, и все вчетвером закружились по комнате. Впереди маячила главная, судьбоносная роль в фильме «Солдат Иван Бровкин».
Однако к вечеру, за семейным чаепитием, от былой бравурности не осталось и следа. Леонид делился с семьей своими сомнениями: Бровкин, конечно, отличный малый и недотепа каких поискать, но как к нему вообще подступиться? Сам он — стопроцентный городской житель, который сельской жизни совершенно не знает. А сыграть деревенского парня нужно было так, чтобы люди безоговорочно поверили и чтобы в сёлах его приняли за своего.
Ночью он так и не смог сомкнуть глаз. Ворочался в кровати до самого рассвета, извелся весь. А наутро даже не смог притронуться к завтраку — сел за стол и виновато выдавил, что ложка в рот не лезет. Тогда к нему подошла мама — сдержанная, немногословная женщина с волевым характером, спасшая в войну множество жизней, работая врачом. Она обняла его и погладила по голове. Лишь после этого Леонид выдохнул, успокоился и со спокойной душой отправился на съемки.
Характер у Лёни с самого детства был удивительно мягким, уступчивым. Знакомые в один голос твердили, что он пошел в отца-инженера — такой же обаятельный, улыбчивый, круглолицый и очень добрый. Во дворе мальчишки даже прозвали его «дипломатом»: любые споры он предпочитал решать разговорами, а не кулаками.
Но эта мягкость улетучилась, когда началась война. В самые первые дни одиннадцатилетний Лёня ушёл гулять и пропал. Мать сбилась с ног в поисках, а наутро беглеца привел солдат. Оказалось, Леонид вместе с другом решил рвануть на фронт, бить фашистов. Они запрыгнули в товарный вагон, надеясь попасть как можно ближе к передку, но их вовремя нашли и сняли с поезда. Мать, Ефросинья Гавриловна, ругаться и упрекать не стала. Просто посмотрела на сына и устало произнесла: «Пойдем, умоешься и поешь».
Вскоре в Ленинград пришёл голод. Отец сутками пропадал на военном заводе. Однажды он вернулся со службы далеко за полночь, мать налила ему миску супа и протянула крошечную корку хлеба. Изможденный мужчина так и уснул прямо над столом, сжимая этот кусок в руке.
Но чаще всего есть вообще было нечего. Сам Лёня от дикого истощения начал есть мыло. Это странное питание действительно помогало забыть о голоде, но спровоцировало тяжелую язвенную болезнь, которая будет мучить его до конца дней. Затем последовала эвакуация: бесконечный стук колес товарного вагона и обугленная земля за окном.
После войны юный «дипломат» вполне предсказуемо отправился на юридический факультет Ленинградского университета. Хватило его ровно на год. Во время прогулки с братом Леонид наткнулся на объявление: школа-студия МХАТ набирает молодых талантов. Он долго смотрел на объявление, почёсывая макушку, а потом сказал: «В Москву махнуть, что ли?». Младший брат Витя инициативу поддержал, но сразу предупредил: родителям ни слова, иначе начнут отговаривать.
Леонид собрал вещи и втайне от родителей уехал в Москву сдавать экзамены. Поступил с первого раза, что стало для него самого огромной неожиданностью. На следующий день его брату в ленинградскую квартиру принесли короткое письмо: «Подготовь маму буду артистом тчк».
Домой он возвращался победителем. Буквально ворвавшись в квартиру и сбросив рюкзак, чеканил каждое слово: «Родители, брат! Я! Буду учиться! В Школе-студии! МХАТ!». А потом подхватил мать на руки и закружил по комнате. Из соседней комнаты выбежали отец и брат, присоединившись к этому спонтанному танцу. Ефросинья Гавриловна смеялась, целовала сына в вихрастую макушку и повторяла, что гордится им.
На курсе вместе с ним числились будущие звезды: Олег Басилашвили, Евгений Евстигнеев, Олег Анофриев. Однокурсники быстро окрестили веселого и задорного Харитонова «баловнем судьбы» — казалось, учеба дается ему без малейших усилий. Приезжая в Ленинград, он с восторгом рассказывал родным о том, как невероятно ему повезло с педагогами.
На последнем курсе студент вытащил свой первый счастливый билет. Его пригласили в большое кино. Режиссер Владимир Басов, очарованный харизмой Харитонова с первых же проб, отдал ему главную роль в фильме «Школа мужества». Леониду предстояло сыграть Бориса Горикова — автобиографического персонажа из книги Аркадия Гайдара. Однако правила Школы-студии были суровы: студентам категорически запрещалось сниматься, а нарушителей безжалостно отчисляли. Опасаясь вылететь из института, Харитонов ответил режиссеру отказом. Басов сдаваться не собирался: он лично отправился в ЦК и добился официального письма о необходимости участия Харитонова в картине. Лишь этот документ помог решить проблему с руководством Школы-студии.
После удачного дебюта последовала роль пионервожатого в ленте «Васёк Трубачев и его товарищи», а затем — тот самый «Солдат Иван Бровкин», который произвёл настоящий фурор в 1955 году. Зрители ломились в кинотеатры, в залах не оставалось ни одного свободного места. Картину смотрели взахлеб — по три, по пять раз, живо обсуждали дома, на работе и остановках, а реплики героев вмиг разлетелись в народ. Харитонов стал всесоюзным кумиром.
Слава обрушилась на молодого актера лавиной. Со всех концов страны шли письма от поклонников. Самые преданные фанатки сутками дежурили у его подъезда и возле киностудии. В Ленинграде Ефросинья Гавриловна светилась от гордости: она завела специальную тетрадь, куда бережно вклеивала вырезки из газет и журналов с упоминанием сына. Эти тетради она показывала своим подругам, хвастаясь: «Это — мой Лёнька!».
Но несмотря на всесоюзную кинославу, настоящую, неподдельную эйфорию Харитонов испытал по другому поводу. Его приняли на работу во МХАТ. О театре он говорил родителям и брату с особым трепетом: «Это лучший театр страны. Там атмосфера особая — искусством пропитан каждый миллиметр!».
«Бровкин, ты и есть Бровкин, — не стесняясь, говорили ему в лицо коллеги по сцене. — Если бы не эта роль, то и мхатовской сцены ты бы никогда не увидел…».
Святая святых, театр, которым Харитонов так грезил, встретил всесоюзного кумира злой завистью. Режиссеры предлагали ему исключительно эпизоды или роли второго плана, а актеры-мужчины откровенно сторонились, видя в невысоком, улыбчивом парне не товарища, а опасного конкурента. Леонид ни с кем не ругался и не отстаивал своё право на главные роли — он вообще редко обижался. Да и сам он понимал, что работа перед камерой даётся ему куда легче, вот только кино не гарантировало стабильного заработка, а ему нужно было содержать семью.
Со своей первой женой, Светланой Сорокиной, Харитонов познакомился ещё в институте. Визуально они казались совершенно разными: она — статная, высокая, с копной рыжих волос, а он — невысокий и курносый. Но между ними сразу вспыхнула трогательная, какая-то подростковая влюбленность. На третьем курсе студенты расписались. Они везде появлялись вместе. Светлана, девушка веселая и острая на язык, любила подкалывать мужа репликой из его же главного фильма: «Ленечка, в семье жить — это тебе не на гармошке играть».
И она знала, о чём говорит. Когда невероятная слава «Солдата Бровкина» прокатилась по стране, семья артиста дала трещину. Толпы поклонниц всюду преследовали Леонида. Всеобщая женская любовь вскружила ему голову. Если женщины с ним флиртовали, он никогда не сопротивлялся. Мог допоздна засидеться с поклонницами в ресторане или кафе, или вообще исчезнуть на пару-тройку дней.
Светлана ждала его дома и сходила с ума от ревности. Она сама была актрисой, тоже много снималась, хотя ей чаще всего доставались характерные персонажи второго плана. Она прекрасно понимала изнанку актерской профессии и слишком хорошо знала, насколько Леонид влюбчив. Слава мужа стоила ей колоссальных нервов.
Окончательно этот брак распался, когда Леонид снимался в картине «Улица полна неожиданностей». Там он играл вместе с молодой актрисой Джеммой Осмоловской. По сценарию она была его невестой, и их экранная любовь быстро перетекла в реальную жизнь. Харитонов даже не пытался скрыть свои новые отношения — он просто пришёл и во всём признался жене.
Светлана так и осталась Харитоновой — фамилию после болезненного развода менять не стала. Зла на неверного мужа она не держала. Увы, судьба обошлась с ней предельно жестоко: за наезд на пешехода актриса получила условный срок, на три года выпала из профессии, работала на заводе, а ушла из жизни в нищете.
А Леонид тем временем строил новую семью. В браке с Джеммой родился сын Алеша. Первое время Харитонов буквально растворился в отцовстве, каждую свободную минуту отдавая ребенку. Но рутина быстро наскучила. Артист снова начал задерживаться после работы, пропадать в компаниях друзей и других женщин. Семь лет этого брака превратились в череду обид и скандалов.
К семейным неурядицам добавилась творческая нереализованность. Популярность шла на спад, главных ролей в театре по-прежнему не давали, и Харитонов всё чаще пытался утопить горе в алкоголе. А началось всё с сомнительного медицинского совета: знакомый врач порекомендовал ему лечить застарелую блокадную язву спиртом — «прижигать изнутри». Леонид увлёкся. Ему нравилось выпивать с маститыми мхатовскими стариками, он никогда не отказывал поклонникам, которые от души предлагали пропустить по рюмочке. Запоев не случалось, агрессии тоже — выпив, Харитонов затягивал душевные песни вроде «Если б гармошка умела» и травил анекдоты. Джемма отчаянно боролась за семью: пыталась лечить мужа от зависимости, искала врачей. Он и сам был согласен лечь в специальную клинику, но до этого дело не дошло.
Харитонов, которому перевалило за тридцать лет, преподавал в Школе-студии МХАТ. Однажды в Ленинграде он взахлеб рассказывал брату Виктору о своей студентке, едва достигшей двадцатилетия Евгении Гибовой.
«Женя так живо интересуется кино, так внимательно слушает! Я ей интересен как артист, понимаешь, Вить. Между нами какая-то связь есть. Я только о ней ведь думаю», — восторгался Леонид.
Виктор недоумевал: «Так у тебя Джемма! Сын! Зачем тебе эта Женя?».
Брат и предположить не мог, в какую ловушку угодил знаменитый артист. Студентка-паинька вцепилась в преподавателя мертвой хваткой. Вскоре Леонид обреченно признался Виктору: «Её отец служит в КГБ, причём он там большой начальник. Женя говорит, её папаша меня в порошок сотрет, сгноит, если что не так. Придется жениться».
На резонный вопрос брата о том, что он будет говорить жене и сыну, Харитонов отвечать не стал — сбросил трубку. Впрочем, ушлая Гибова решила проблему сама — она лично позвонила Джемме и рассказала о своём романе с её мужем. Осмоловская собрала вещи и ушла, забрав маленького Алешу с собой.
Ефросинья Гавриловна, проделав путь из Ленинграда в Москву, стояла перед закрытой дверью квартиры собственного сына. Новая невестка, молодая студентка Евгения Гибова, на порог её не пустила. Она заявила опешившей женщине: «Хотите с сыном поговорить — езжайте в гостиницу или на вокзал, я у себя чужих не потерплю». Потерянная Ефросинья Гавриловна позже жаловалась младшему сыну Виктору: «Разве же я чужая? Так и пришлось с Ленечкой сидеть на вокзале…».
Третий брак всесоюзного кумира держался не на любви — чувства артиста быстро угасли. Рядом с женой его держал лишь страх перед её влиятельным отцом-офицером. Переехав к Харитонову, Евгения быстро установила жесткие порядки. Леонид во всём уступал молодой жене, всячески пытался ей угодить, но в собственном доме окончательно превратился в чужого человека. Когда брат Виктор приезжал в столицу и хотел зайти к нему в гости, Харитонов открывал дверь, но внутрь он родственника не приглашал. Отводя печальные глаза, артист бормотал: «Женя сказала, чтобы не домой, но мы ведь и в гостинице хорошо посидим, потом по городу погуляем, правда?». Виктор соглашался со всем, лишь бы не огорчать брата, понимая, что тому и без того несладко.
У Виктора даже закрадывались подозрения: а не получила ли Гибова от своего высокопоставленного отца-кагэбэшника прямую инструкцию изолировать мужа от ленинградской родни? Ведь брат Леонида числился «неблагонадежным» — он ставил запрещенные моноспектакли по стихам Есенина и открыто дружил с опальным поэтом Иосифом Бродским.
Самим собой Леонид становился только во время редких поездок в родной Ленинград. Туда он всегда приезжал один, без жены, чтобы хоть немного отогреться душой. С порога он по привычке сгребал всех в охапку: «Ребята, как же я соскучился! Давайте излагайте скорее, что у вас нового». Харитонов из кожи вон лез, рассказывая забавные истории, чтобы близкие не догадались, насколько тяжело у него на сердце. «Представляете, я купил себе машину, а в ней — меховой руль! Подумайте только, руль — и меховой!» — с искренней радостью говорил он. Брат опешил: «На что тебе, Ленечка, руль-то меховой сдался?». «Да чёрт его пойми. Чтобы руки, наверное, не мёрзли» — отвечал артист.
Но сквозь этот напускной оптимизм всё равно прорывалась его обида на собственную жизнь. На деликатные вопросы семьи о том, почему у них с Женей нет наследников, Леонид отвечал: «А детей у нас не будет. Женя детей не хочет. Не любит их. Они, говорит, все противные, кричат». С сыном от предыдущего брака, Алешей, артист тоже толком не общался — новая жена не позволяла ему видеться с ребенком.
Жесткий диктат супруги распространялся и на финансы. Именно Евгения заставляла Харитонова участвовать в сомнительных «левых» концертах, которые устраивались по всей стране в обход государства, мимо кассы. Артист прекрасно осознавал, что это темные делишки, но продолжал выходить на сцену. На резонный вопрос брата, зачем ему эти выступления, Леонид устало отвечал: «Мне — они до лампочки. Но Женя настаивает, говорит, что деньги нужны».
Вскоре организатора этих концертов посадил ОБХСС, а газеты раструбили об уголовном деле, публично осуждая «левачивших» артистов. Харитонов страшно из-за этого переживал. На фоне жуткого стресса у него случилось резкое обострение застарелой язвы, заработанной в блокаду — здоровье дало сильный сбой. Позже, уже после похорон актера, театральный критик Борис Поюровский расскажет страшную деталь московского быта артиста: Гибова повесила на дверь холодильника замок и практически не давала мужу есть, боясь, что он располнеет. Впрочем, этот же замок видел и брат Виктор, когда прорывался в квартиру брата чуть ли не с боем.
С годами от задорного Ивана Бровкина оставалось всё меньше. Внешне всесоюзный кумир сильно сдал: погрузнел, поседел, знаменитые ямочки на щеках исчезли, а лучистые голубые глаза выцвели и наполнились печалью. Типаж простодушного паренька перестал быть востребованным — пришло новое время, появились новые герои. Кинорежиссеры предлагали лишь проходные эпизоды, а в родном МХАТе его репертуар урезали до минимума. С приходом Олега Ефремова появилась робкая надежда на изменения, но новый худрук упорно видел в Харитонове лишь взбалмошного юнца из старой киноленты про солдата. Больших драматических ролей ему по-прежнему не доверяли.
Летом 1980 года нервное напряжение, алкоголь и больная язва сделали своё дело. В ленинградской квартире Виктора Харитонова раздался междугородний звонок.
«Ваш брат в больнице. Инсульт, — отрапортовала в трубку Евгения Гибова. — Ему необходим уход. Забирайте его к себе, я с ним нянчиться не собираюсь».
Виктор вместе с женой Ларисой бросили все дела и рванули в Москву. Родителей к тому времени уже не было в живых, спасать Леню оказалось некому. В больничной палате они обнаружили исхудавшего, постаревшего брата. Он лежал на койке и смотрел в потолок. Заметив родных, он попытался выдавить из себя улыбку, но вместе с ней из глаз полились горькие слёзы.
Виктор выложил свой план спасения: «Лечишься и уезжаем в Ленинград! Хватит страдать!». Игорь Горбачев, руководитель ленинградского Театра имени Пушкина, уже согласился принять Харитонова в труппу. Там ему обещали выдать жильё, гарантировали искреннюю любовь ленинградской публики, и, главное, большие роли. Брат настаивал: «Тебя там ждут! Помни, Леня, тебя ждёт наш город!».
Харитонов перевел взгляд на окно и ответил: «Я думал над этим предложением. Нет. Я без МХАТа умру. Да и дом у меня тут, жена…». Виктор так и не решился рассказать брату о предательском звонке Гибовой. Он лишь попросил хорошо подумать, но Леонид упёрся. Он искренне верил, что кошмар с отсутствием ролей не может длиться вечно.
Но настоящий кошмар только начинался. МХАТ вступил в период затяжного раскола. Коллектив разбился на два враждующих лагеря: одни поддерживали Олега Ефремова, другие встали на сторону Татьяны Дорониной. Бесконечные собрания, интриги, наушничество и подзуживание происходили ежедневно. Администрация театра решала, кто останется с худруком, кто уйдет к Дорониной, а кого вообще выставят за дверь.
Харитонов стал одной из щепок при масштабной рубке леса. Однажды он позвонил брату в Ленинград и радостным голосом сказал: «Олег Николаевич обещал, что даст главную роль в новом спектакле! Я целыми днями готовлюсь!». Спустя месяц последовал новый звонок. Убитым голосом Харитонов сообщил, что на доске вывесили распределение ролей, и напротив его персонажа значилась фамилия совершенно другого артиста. Когда Харитонов спросил Ефремова: «Почему?», тот ответил: «Я передумал». Никаких дальнейших объяснений не последовало.
Нервная система актёра вновь не выдержала, и его разбил второй инсульт.
Виктор снова приехал в московскую палату. Скрывать правду о Гибовой больше не имело смысла. «Леня, как хочешь, но надо что-то решать. Жена твоя велела забирать тебя в Ленинград, сказала — за лежачим ухаживать не станет», — выпалил младший брат. Леонид сцепил зубы и прохрипел: «Выкарабкаюсь. Выгонит — в театре жить буду. Лишь бы воздухом МХАТа дышать».
Пока он лечился, юридический раздел театра был завершен. На очередном собрании труппы решали судьбу артистов. Администратор театра произнес фамилию Харитонова, добавив, что он болен, вряд ли вернется на сцену, а значит — театру больше не нужен. Коллеги, с которыми он делил сцену десятилетиями, подняли руки. Решение об увольнении приняли единогласно.
Известие об изгнании спровоцировало третий инсульт. Спустя два дня Харитонова не стало.
Прощание организовали в стенах здания, которое так отчаянно любил актёр и которое его погубило. Гроб установили прямо на сцене. По левую сторону стоял Олег Ефремов, по правую — Татьяна Доронина. Оба по очереди подходили к микрофону и произносили правильные, торжественные речи об огромной утрате и о том, что Харитонов был великим артистом.
Младший брат Виктор слушал эти лицемерные речи, не отрывая взгляда от большого траурного венка. На его ленте золотыми буквами было выведено: «От мамы». Настоящая мать братьев Харитоновых давно ушла из жизни, и появление этой надписи стало для Виктора загадкой.
Вдруг на его плечо легла тоненькая рука. Он обернулся. Рядом стояла пожилая женщина в огромных темных очках.
«Это от меня венок, — сквозь слезы прошептала Татьяна Ивановна Пельтцер. — Я ж в «Иване Бровкине» его маму играла. Сыночек мой…».
На могиле Леонида Харитонова вскоре установили памятник — мраморную плиту, надвое расколотую глубокой трещиной. Линия этого разлома неровная, и она в точности повторяет силуэт знаменитой мхатовской чайки.
Леонид мог бы уйти. Мог бы вырваться из московской квартиры, вернуться в родной Ленинград, выйти на сцену Театра имени Пушкина и обрести совсем другую жизнь. Разве не стоило попробовать? Но «дипломат» Леня, всю жизнь уступавший властным женщинам, поклонникам и амбициозным режиссерам, оказался слишком мягким, чтобы отстоять самого себя. Он искренне верил, что без МХАТа просто умрет — и в итоге предпочел погибнуть вместе с крушением своего главного дома.
