Его называли «народным маркизом Советского Союза». Звучит как шутка, но в этой шутке было больше правды, чем иронии. Игорь Дмитриев — один из самых колоритных актёров советского кино. На экране — аристократ до кончиков пальцев, в жизни — балагур, шутник, мастер розыгрышей. Но за этой лёгкой оболочкой скрывалась история с настоящим аристократическим корнем, о котором он долго молчал.
До перестройки Дмитриев писал во всех анкетах: происхожу из рабоче-крестьянской семьи. Так было безопаснее. Но в девяностые он признался: его род идёт от самой Анны Шерер — фрейлины императрицы Марии Фёдоровны. Да-да, той самой, с которой начинается «Война и мир».
История закручена как роман. Его прадед был незаконнорожденным сыном дворовой девушки Авдотьи и Адама Шерера. Императорская фрейлина забрала внука себе, дала свободу матери и вырастила мальчика, которого назвали Адольфом. Дочь Адольфа — Александра — стала бабушкой Игоря. И уже её муж, офицер кавалерии, передал внуку военную выправку и аристократические манеры.
Мальчик родился в Ленинграде в 1927 году. Отец — яхтсмен Борис Дмитриев, мать — балерина Елена Таубер. Родители быстро расстались, и воспитывала Игоря мать. Балет она оставила ради сына, занялась преподаванием.
В их доме всегда было полно красивых женщин — подруг-балерин, тонких, изящных, утончённых. Игорь, ребёнок с огромными глазами, слушал их разговоры, впитывал их манеры. Там, среди смеха и запаха духов, рождался тот самый «аристократ», которого потом будут узнавать миллионы зрителей.
Первый раз он попал в кино случайно — на съёмках фильма «Голос Тараса». Играл польского гимназиста. И с того момента не отпускало: он понял, что хочет быть в этом мире навсегда. Война началась, и планы могли рухнуть. Но даже эвакуация в Пермь не остановила его. Он поступил в театральную студию, выходил на сцену, ездил в госпитали к раненым — читал, играл, поднимал настроение.
Когда пришла Победа, у него уже был выбор: остаться в театре или ехать учиться дальше. Он выбрал Школу-студию МХАТ. А после выпуска мог бы остаться в Москве, но его тянуло обратно в Ленинград. Домой.
Он вернулся в город, переживший блокаду, разрушенный, но живой. И вместе с ним в этот город вернулся театр.
В Ленинграде он будто оказался на своём месте. Театр Комиссаржевской принял его в труппу, и Игорь Дмитриев стал там своим на долгие годы. На сцене он выглядел безупречно — утончённый, пластичный, с благородной осанкой.
Но за кулисами был совсем другим: любил простую компанию, мог закурить «Беломор», крепко выругаться и залиться смехом вместе с местными ребятами-хулиганами. В нём удивительным образом уживались дворянский лоск и уличная прямота.
И ещё он был мастером розыгрышей. Эти истории потом передавались как легенды. Например, в спектакле о французской революции он должен был, раненный, донести знамя на груди и умереть на руках товарищей. Перед выходом Дмитриев в гримёрке приклеил себе к груди бороду из реквизиторской. Настал момент: его товарищи расстёгивают рубаху, а там… густая борода.
Зал взорвался хохотом, спектакль был сорван, актёру вынесли выговор. Но публика помнила не ошибку, а смех. Именно таким его и любили — лёгким, с искоркой в глазах, готовым удивить даже тогда, когда вроде бы нельзя.
Он умел держаться так, что рядом с ним все чувствовали себя важными. При этом никогда не кичился. Его «аристократизм» был не позой, а внутренней природой. Дмитриев мог одинаково легко общаться и с профессором, и с дворником. И все его обожали.
Но театр — штука жёсткая. В 1967 году он поехал в Италию по приглашению друзей-коммунистов. Это было событие редчайшее: советскому актёру попасть за границу — мечта. Дмитриев предупредил руководство, всё сделал по правилам. Но когда вернулся, его уволили. Официально — «неявка на собрание». Неофициально — показательное наказание.
Театр потерял Дмитриева. Руководство потом пыталось вернуть его, но он отказался. Для него вернуться означало проглотить унижение. А гордость у него была не меньше, чем чувство юмора.
Он решил посвятить себя кино. И это решение оказалось судьбоносным — именно там его талант раскрылся во всей полноте.
В кино Игорь Дмитриев вошёл так, будто это было его родное пространство. Он обладал тем редким качеством: даже в эпизоде становился незабываемым. Его лицо, голос, манеры — всё работало на образ. Он был прирождённым «аристократом советского кино», и именно это амплуа принесло ему славу.
Его роли — это коллекция, которую можно пересматривать бесконечно. «Сильва» — лёгкий, остроумный, элегантный. «Собака на сене» — снова обаяние и благородство. А их дуэт с Далем в «Принце Флоризеле» — чистое наслаждение: ирония, изящество, искромётная игра.
В «Зайчике» он блистает в образе графа Нулина — абсолютно изысканного и смешного одновременно. Но главной, самой любимой для самого Дмитриева, стала роль офицера Листницкого в «Тихом Доне». В этом образе слились его кровь и его суть — дворянская выправка и русская боль.
Что удивительно: при всей утончённости на экране, в жизни он был невероятно прост. Обожал компании, мог часами травить байки и смешить всех вокруг. Его коллеги говорили: «С ним не соскучишься». Он был тем, кто заряжал всех энергией, даже если сам уставал.
Кино стало его стихией. Но он всё равно тосковал по театру. Чтобы чувствовать дыхание зала, Дмитриев ставил моноспектакли, выходил один на сцену и слушал аплодисменты. Он не мог жить без этого обмена энергией.
И всё же в конце жизни его знали не только как «аристократа экрана». Его голос стал голосом детства для целого поколения. Да-да, именно он был рассказчиком в «Смешариках». Его бархатный, интеллигентный тембр сопровождал Кроша, Нюшу и остальных. Казалось, что сам «народный маркиз» снизошёл до мультяшного мира, чтобы ещё раз подарить радость.
Кроме того, он вёл передачи на радио, участвовал в радиоспектаклях. Его голос можно было узнать из тысячи. Он был не просто актёром — он был символом того, что интеллигентность и юмор могут жить рядом.
Но за всем этим успехом всегда стояла одна, главная линия его жизни — любовь. Одна-единственная женщина, с которой он прожил судьбу до конца.
Любовь в жизни Дмитриева случилась рано и навсегда. Он встретил Ларису ещё в школе. Потом они разъехались, но судьба свела их снова в Москве: он — студент актёрского факультета, она — училась полиграфическому делу.
Их роман начался буднично, но с характерным для Игоря юмором. В тире он сказал: «Если попадёшь в три мишени — идём в ЗАГС». Лариса сбила больше. Так и вышло: они поженились.
Она была полной противоположностью его натуре — строгая, холодная, временами жёсткая. А он — добрый, мягкий, компанейский. Но именно это и удерживало их вместе. Он боготворил жену. Уезжая на гастроли, каждый день писал ей письма — трогательные, тёплые. Она отвечала редко. Но он этого не замечал: для него главное было, что она есть.
Они приняли в дом сына Алёшу. Мальчик рос болезненным, его баловали, опекали. Дмитриев пытался приучить его к спорту, но безуспешно. Алёша не любил школу, но обожал языки. Он окончил восточный факультет, знал хинди и телугу, поехал на стажировку в Индию. А оттуда — не вернулся. Решил бежать из СССР, мечтал о США.
Для Игоря Борисовича это был удар. КГБ вызывало его, допрашивало, осаждали звонками. Но он действительно не знал. Сын добился своего, оказался в Америке, там женился, там построил жизнь. Родители смогли увидеть его только в 1991-м.
И тут случилось самое тяжёлое. Лариса решила остаться в США. Уговаривала мужа: «Останься и ты». Но Дмитриев отказался. Он не мог жить вне Родины, даже понимая, что это значит разлуку. Он вернулся один.
В 1998 году Лариса умерла. Для Игоря это было испытанием, которое он переживал молча. Его всё чаще видели за столом с альбомами, он перебирал старые фото, будто разговаривал с ними.
Последние годы здоровье стало сдавать: инсульты, слабость. Сын приезжал, звал к себе. Но Дмитриев отказывался: «Я хочу умереть дома». Так и вышло. Зимой 2008 года его не стало. Ему было 80.
И всё же даже уходя, он оставил свет. В середине двухтысячных мне посчастливилось услышать, как он читал Пушкина на закрытом вечере. Зал плакал. После чтения он подошёл к гостям и спросил: «Скажите, в дальних рядах — хорошо ли было слышно мой голос?»
Это был он — настоящий. Скромный, добрый, живой.
