Иногда вечером я сажусь на кухне, выключаю звук на телефоне и вспоминаю все эти заголовки про себя. Они звучат красиво, почти как сценарий: ушла от мужа, влюбилась в бывшего Юлии Меньшовой, стала мамой в 43 и поняла, что счастье не купишь за деньги.
Читаешь и будто про какую-то постороннюю женщину. В реальности там много холодных подъездов, тесных гримерок, чужих диванов, рынка у Большого театра, где я продавала кукол, чтобы было что поесть, и одиноких ночей, когда ты всерьез спрашиваешь себя: а не зря ли все это.
О том, как девочка из Кыштыма оказалась в московской гримерке, почему первый брак все же подошел к своему финалу, как из сплетен сделали чужой сюжет и почему я сегодня могу спокойно сказать «да, счастье не купишь за деньги» дальше и будет этот рассказ.
Я родилась в Кыштыме Челябинской области, в семье инженеров. На бумаге у нас была самая обычная советская семья, но дома все время что-то репетировали.
Мама работала замдиректора радиомеханического техникума и по вечерам придумывала домашние спектакли, писала сценарии к праздникам, заставляла нас с родственниками разыгрывать целые мини-пьесы.
Родители пели в самодеятельном хоре, тетя руководила местным театром. В такой атмосфере трудно остаться «просто инженером».
В школе я довольно рано поняла, что мне тесно только в зрительном зале. После выпускного поехала штурмовать Челябинский институт культуры, выбрала режиссерский факультет и там же поменяла свою настоящую фамилию на более звучную — так появилась Инга Оболдина.
На этом же факультете я встретила Гарольда Стрелкова. Сначала мы были просто друзья, напарники по этюдам, соавторы по курсовым спектаклям. Потом эта дружба очень естественно превратилась в брак. На пятом курсе мы поженились и были уверены, что это навсегда.
После института я осталась преподавать сценическую речь, став тем самым молодым педагогом, который еще вчера сидел за той же партой. Это было интересно, но внутри росло ощущение, что я подменила свою мечту «настоящим делом».
Я смотрела на Челябинск и понимала: если сейчас не попробую вырваться, дальше будет поздно. И однажды мы с Гарольдом сели в поезд до Москвы. Без квартиры, денег, связей. С чемоданом, дипломами и нашими амбициями.
Москва, коммуналка, гримерка и рынок у Большого
К переезду в столицу моя семья отнеслась аккуратно, но без восторга. Меня не запирали дома, не кричали, что «Москва тебя сожрет», но долго уговаривали одуматься, приводили примеры «потерянных людей», пугали голодом и бессмысленными мытарствами.
Я слушала, кивала и все равно собирала вещи. В 1991 году мы вдвоем с Гарольдом оказались в Москве.
С первой попытки я в ГИТИС не поступила. Мы сняли маленькую квартиру — точнее, две комнаты в коммуналке на Арбате. Казалось, что мы попали в кино про московскую богему: Арбат, театр под боком, книга в руках, чай из граненого стакана.
Дальше романтика закончилась. Хозяева нас выселили, и следующий адрес у меня был довольно специфический — гримерка школы-интерната для детей-сирот на Каховке.
Интернат стал моим домом и работой одновременно. Я вела у ребят занятия, помогала в актовом зале, ночевала рядом со сценой, а днем ездила на занятия к Петру Наумовичу Фоменко, когда все-таки поступила в ГИТИС.
Это была физически тяжелая, но удивительно светлая полоса. Ты живешь в гримерке, но ходишь на лучший режиссерский курс страны, работаешь с детьми, которые видели в жизни гораздо больше боли, чем ты сама, и почему-то по вечерам чувствуешь не жалость к себе, а азарт.
Денег не хватало катастрофически. В интернате нам однажды выдали в качестве приза набор чудесных импортных кукол — у них менялись прически, одежда, они выглядели как маленькие инопланетяне на фоне советских игрушек. Я взяла этих кукол и пошла к рынку у Большого театра.
Там было все: коробки, грязь, крысы. Я стояла и продавала этих красавиц, меняя одну немецкую куклу на кожаное пальто или деньги на еду. Для кого-то это история про унижение, для меня — про свободу.
Я знала, зачем я здесь, и понимала, что ни одна вещь не стоит того, чтобы отказаться от профессии.
Параллельно Гарольд делал невозможное — в Москве появился его собственный «СтрелкоVТеатр». Там я сыграла «Сахалинскую жену», потом были «Ричард III», спектакли о Жанне д’Арк, Мате Хари, совместный проект фонда Станиславского и «Мено Фортас», где я наконец оказалась в «Вишневом саде».
Мы с мужем были настоящими подельниками: репетировали ночами, жили почти без денег, но с ощущением, что строим что-то свое. Если честно, мы тогда больше были творческой артелью, чем классической семьей.
Когда карьера растет быстрее, чем семейные отношения
В кино я пришла в конце девяностых, уже на фоне всего этого московского марафона.
В сериале «Самозванцы» сыграла дочь олигарха Парамонова — смешная формулировка, если вспомнить, где я в тот момент жила и сколько денег у нас было.
Потом была Мышка в «Небо. Самолет. Девушка», «Дети Арбата», роли, где меня находили режиссеры, которым была нужна не кукольная красавица, а странная, нервная, живая женщина.
Нулевые стали очень плотным временем. «Доктор Живаго», «Мне не больно», «Громовы. Дом надежды», экранизация «Бесов» — я все время была в работе.
Где-то вдали от площадок шла своя, фестивальная жизнь, и за некоторые проекты меня отмечали номинациями на «Нику», вручали призы, писали рецензии. Но я никогда не воспринимала это как вершину.
Настоящим личным рубежом для меня стала главная роль в фильме Кирилла Плетнева «Жги!», за которую я получила приз «Кинотавра». Там сошлось сразу несколько линий — музыка, одиночество, смешные и страшные женские судьбы, и моя собственная поздняя взрослая злость на мир и любовь к нему одновременно.
К этому моменту наш брак с Гарольдом существовал уже почти шестнадцать лет. Детей у нас не было. Я много раз пыталась честно ответить себе — почему. Возможно, потому что внутри мы были больше товарищами по цеху, чем тем самым «мужем и женой».
Это был длинный поход по горам, в котором ты делишь рюкзак, костер, маршрут, но не всегда делишь душу. Когда наш союз закончился, трагедией я его не называла. Мы поставили все спектакли, которые могли поставить вместе, и пришли к финалу.
Где-то параллельно с моими работами и нашим тихим разводом шла другая история — история, в которой мое имя рассказывали уже без меня.
Как из меня сделали персонажа чужого сериала
Мир любит простые объяснения. В графе «почему распался брак» гораздо проще написать «ушла к другому», чем разбираться в долгих разговорах ночами, усталости, творческой реализации и отсутствии детей.
В какой-то момент в прессе появилось словосочетание, которое долго за мной тянулось: «роман с мужем Юлии Меньшовой».
Юлия тогда действительно переживала непростой период в браке с Игорем Гординым. Они официально расставались, искали друг друга заново, потом смогли сохранить семью.
Со стороны это выглядело как идеальный сюжет: известная актриса из «Громовых» и «Доктора Живаго» влюбляется в известного актера, которого зрители знают по театру и телевидению, вокруг этого шумят колонки, обсуждают «увела — не удержала».
Такие истории продаются лучше, чем тонкие нюансы про «мы с Гарольдом выросли в разные стороны».
Мне приписывали чувства, которых я не обсуждала публично. Я видела заголовки про «увела мужа Меньшовой», слышала шепот в кулуарах, знала, что в чьей-то голове наш развод уже навсегда склеен с этой фамилией.
В действительности наш брак к тому моменту давно стоял на границе выгорания. Да, в моей жизни уже был человек, в которого я молниеносно влюбилась, и это точно не добавляло стабильности. Но эта любовь не была про «деньги», статус или чье-то известное имя.
Важно другое. Со временем Игорь вернулся к Юлии, они спасли свою семью, и это очень хороший финал для их линии. Для себя я сделала один вывод: если ты живешь публичной профессией, твоя личная история обязательно станет чьим-то сюжетом без права на монтаж.
Заголовок «я ушла от мужа к бывшему Юлии Меньшовой» хорошо смотрится на обложке, но моя настоящая жизнь ситуациям из таблоидов не обязана ничем.
Я вымолила эту беременность
Настоящее счастье ко мне пришло не из колонок светской хроники. Его зовут Виталий Салтыков. Петербургский актер, музыкант, режиссер. Его амплуа критики называют «мерцающим», а я бы сказала чуть проще — человек, у которого в руках музыка любой стены превращает в сцену.
Впервые я увидела его на спектакле и поймала себя на очень профессиональной мысли: «я хочу с этим человеком играть». Я предложила Виталию поработать вместе, мы подружились, обменивались идеями, делали проекты.
Я все еще была замужем, он жил своей жизнью, и между нами долго существовала только профессия.
А потом случился Иерусалим. Виталий позвал меня в паломническую поездку. Там было все — камни, по которым, как нам рассказывали, ходили святые, палящее солнце, вечера с его песнями и рисунками, ощущение, что мир вдруг сузился до одного маршрута и двух людей.
Именно там я посмотрела на него иначе. Без регалий, без контекста, без «бывший чьего-то» или «актриса, про которую пишут». Просто мужчина, рядом с которым тебе спокойно, интересно и смешно. Мы вернулись уже парой.
На тот момент мне было слегка за сорок. В первом браке детей не случилось, и я уже почти привыкла говорить журналистам фразу «так сложилось». С Виталием все сложилось иначе. Я забеременела в 42, а родила дочку за два дня до сорок третьего дня рождения.
Долго шучу, что Клара пришла с таким точным таймингом, потому что у нее папа с музыкальным слухом. На самом деле эта беременность была вымоленной. Я много лет жила с мыслью, что материнство, видимо, не для меня, и вдруг жизнь сказала: «рановато ты решила».
Когда я снималась в «Мама-детектив», мой живот уже было невозможно спрятать, поэтому сценарий очень органично подстроился: героиня тоже носила под сердцем ребенка. На площадке я училась играть беременность, которую не нужно играть.
Дома я училась простым вещам — пеленке, бессонной ночи, тому самому материнскому счастью, которое не похоже ни на одну театральную награду. Сейчас Клара растет очень творческой девочкой, и я с улыбкой наблюдаю, как она примеряет на себя то музыку, то рисунок, то придумывает свои сценки.
Мы с Виталием так и не расписались. Уже много лет живем так, как для нас естественно.
Ни один штамп не поменял бы того, что я называю семьей — наш дом, наши разговоры, наши общие страхи и радости, наша дочь, которую мы получили не легко и не сразу.
Я часто повторяю одну фразу: «нет материнских обязанностей, есть материнское счастье». Все остальное правда потом.
Сегодня в моей жизни по-прежнему есть театр, кино, мастерская «Новой школы МХАТ», студенты, которых я очень люблю. Я руковожу курсом, ругаюсь, хвалю, учу их не только профессии, но и тому, что за аплодисментами всегда есть тишина, и в этой тишине нужно уметь быть с собой честным.
Я снималась в «Жги!», «Подкидыше», «Мистере Нокаут», «Нереалити», но когда меня спрашивают, кто я в первую очередь, я честно отвечаю: мама Клары, а уже потом все остальное.
Счастье действительно не покупается ни за деньги, ни за статус, ни за количество лайков. Его нельзя украсть у другого человека, как нельзя присвоить себе чужого мужа и быть при этом спокойной.
Счастье строится там, где тебе не нужно притворяться, оправдываться и закрывать двери от любопытных глаз.
В моем случае это небольшая квартира, мужчина, который поет и рисует, девочка, которая родилась тогда, когда я уже почти перестала ждать, и профессия, которую я выбрала еще в маленьком Кыштыме.
