После долгих скитаний Маргариту Володину все же приняли в штат Театра Киноактера. Но в блистательную, сплоченную годами компанию вписаться так и не удалось. И дело было не в зависти или сознательной травле, а в какой-то непреодолимой разности бытия.
— Просто, наверное, я не очень умею быть своей среди людей, которые живут сплетнями и игрой в статусы, — говорила она в одном из своих интервью. — Не потому, что я лучше, просто я так не умею.
Например, она входила в общую гримерку, а Лидия Смирнова, не отрываясь от зеркала, могла небрежно бросить в пространство: «А вот и инородное тело появилось». Нонна Мордюкова, человек настроения, сегодня могла ласково окликнуть ее «Маргошенькой», а завтра сделать вид, будто она — пустое место.
Вернулась Володина и в кино, но до былой славы было далеко. Актриса снялась в фильме «Последняя жертва» Петра Тодоровского. В 1978 сыграла роль второго плана в военном фильме Георгия Кузнецова «И ты увидишь небо».
А еще через год вместе с Алексеем Баталовым участвовала в мелодраме «Последняя встреча». Последняя значимая работа актрисы — это драма Владимира Басова «Время и семья Конвей» 1984 года.
В личной жизни тоже все складывалось непросто. Одиночество и бесконечная борьба за существование довели нашу героину до состояния, когда любое внимание казалось спасением. Встреча со вторым мужем произошла в обычном такси. Олег оказался ее попутчиком.
Мужчина был галантен, внимателен и, что было для нее важнее всего, заботлив. Брал на себя быт, решения, говорил: «Я все устрою». Рита позволила себе, наконец, стать слабой. Доверилась ему полностью, даже слепо, не задавая вопросов.
— Олег, а что это за бумаги? — как-то спросила она, увидя на столе какие-то счета с печатями.
— Не твои заботы, Маргоша, — муж мягко отвел ее руку и улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой. — Твоя забота отдыхать и быть красивой. Все остальное — на мне. Я же мужчина.
И Володина поверила. О том, что муж за ее спиной занимался темными финансовыми аферами и сомнительными сделками, используя ее имя для прикрытия, она узнала гораздо позже.
Пять лет иллюзии закончились жестоким прозрением. Маргарите пришлось признать, что свадьба была циничным расчетом, а ее имя и репутация — лишь инструментом.
Их последнее объяснение было похоже на допрос, где он даже не пытался оправдываться.
— Значит, все время ты мне врал? — голос Маргариты дрожал не от обиды, а от леденящего стыда за собственную наивность.
Олег лишь рассмеялся, глядя на жену с откровенным презрением.
— Да, Мусенька, врал. Часто и с удовольствием. Я врал, что институт закончил, но ведь ты простила меня? И потом, только благодаря тебе мне удавалось крутить свои дела. Все думали: раз муж Володиной, значит, чисто.
Маргарита подала на развод, но это было лишь началом кошмара. За годы брака супруг успел опутать ее имя паутиной темных афер. Теперь ей предстояло разгребать последствия, доказывая свою непричастность к махинациям, о которых не имела понятия.
Апофеозом стал его арест. И сразу же в жизни актрисы появились новые «кредиторы».
— Маргарита Владимировна, — звучал в трубке хриплый, обезличенный голос. — Ваш супруг должен нам алмазы. Мы знаем, что вы в курсе. Или вернете, или… сами понимаете.
— Я ничего не знаю! У меня нет ваших драгоценностей! — кричала она, но в ответ слышала лишь короткие гудки.
Каждое утро Володиной начиналось с молчаливого обхода квартиры, проверки замков, окон, чтобы удостовериться, что никто не проник. Но стоило ей выйти на лицу, как рядом появлялся неизвестный мужчина и следовал за ней на почтительной дистанции.
Поначалу она пыталась избегать привычных маршрутов, петляла, возвращалась, заходила в случайные подъезды. Но быстро поняла, что это бесполезно. И тогда пришел страх. Неопределенность грызла изнутри, превращая каждый выход на улицу подвигом.
Все закончилось неожиданно. Однажды Маргарита с изумлением поняла, что тени за спиной больше нет, и впервые за многие месяцы облегченно вздохнула. А на следующий день ее с резями и дикой болью увезла «скорая». Диагноз приговором не являлся, если бы не сдал ее организм, выдержавший месяцы психологического прессинга. У женщины начались осложнения.
Лечащий врач Михаил Крутиков сделал все, чтобы поставить ее на ноги. А после, к удивлению Маргариты, стал приходить не только на обходы. Приносил ей томики Цветаевой и Бродского, изданные за границей, которые можно было достать лишь по блату. Воспитанный, образованный сын заместителя генсека Союза писателей Николая Крутикова оказался еще и невероятно тонким собеседником.
Накануне выписки он зашел поздно, уже сняв белый халат.
— Завтра вы свободны, Маргарита. Все анализы идеальны, — Михаил сел на стул у ее кровати. — А как вы смотрите на то, чтобы первый маршрут проложить не домой, а в Третьяковку, например. Я мог бы… составить компанию. В качестве гида. Или просто… спутника.
Несмотря на то, что Михаилу было 40 лет, он никогда не был женат. Но в Риту влюбился по-настоящему. Предложение сделал ей на коленях. И она, конечно, согласилась.
— Ты мое счастье, подаренное за все мучения, — не уставала повторять она мужу.
Но это счастье длилось всего один год и девять месяцев. Прошлое, о котором Михаил говорил неохотно, напомнило о себе. У него уже было два пережитых инфаркта. Третий — его сердце не выдержало.
Казалось, черная полоса в жизни актрисы не кончится никогда. Работы не было. Надежного мужского плеча тем более. Единственной отдушиной оставалась дочь Маша, но и та, с головой окунувшись в богемную жизнь, связалась с взрослым женатым художником. Вскоре на руках у Володиной оказалась крошечная внучка Анечка, рожденная вне брака.
А потом рухнули и последние профессиональные надежды. Филармония и Росконцерт, дававшие хоть какие-то, пусть скромные, заработки на творческих вечерах, были закрыты. Выживать приходилось буквально на нищенскую пенсию Леокадии Николаевны.
В 1993 году неожиданный звонок всколыхнул затхлую тишину их арбатской квартиры. Звонил Виктор Мережко. Он приглашал забытую всеми артистку в свою популярную телепрограмму.
— Маргарита Владимировна, куда же вы исчезли? Почему?-спросили ее там с недоумением и сочувствием.
Володина поправила простенький шарфик на шее — аксессуар, который хоть как-то скрывал немодный свитер.
— Да никуда я не уезжала. Живу все там же, на Старом Арбате, в актерском доме. Очень скромно живу. Бывает, даже колбасы своей мамочке, которая лучшей жизни ждала всю жизнь, купить не могу.
Эти простые слова, вырвавшиеся от безысходности, стали для Володиной роковыми. Искренность обернулась боком. В некоторых «коллегиальных» кругах ее ответ восприняли не как крик души, а как укор и позерство:
— Цену себе набивает… Смотрите, какая неприкаянная и гордая… Нашла время жаловаться!
Припомнили и личную жизнь:
— Самсонова использовала и бросила. Второго мужа отправила в тюрьму… Третьего убила.
А ведь ей действительно ждать помощи было неоткуда. Дочь Мария, художница, к тому времени уже прочно обосновалась во Франции. Там вышла замуж, забрала Аню к себе, родила вторую дочь. А вот помогать матери то ли не могла — сама с трудом сводила концы с концами на чужбине, то ли, что еще горше, не хотела.
В 1994 году, поняв, что в России ее больше ничего не держит, кроме бедности и беспросветности, актриса приняла тяжелейшее решение. Она стала готовиться к отъезду во Францию. Ни с кем этим решением не поделилась, даже с престарелой матерью.
В глубине ее души, возможно, теплилась слабая надежда встать на ноги и забрать Леокадию Николаевну позже. Но в тот момент она просто оформила гостевую визу, будто собиралась проведать дочь и навестить внучек.
Но и в Париже жизнь оказалась не сахар. Попытки найти хоть какую-то работу быстро разбились о суровые требования рынка и собственное слабое здоровье, не позволявшее браться за физический труд. Мир сузился до съемной однушки и регулярных поездок за город, где проживала дочь с семьей.
Круг общения в чужой стране также был до обидного мал: семья эмигрантов, в чьем доме она отдыхала душой и брала русские книги. Да, модельер Александр Васильев.
О поездках в Россию не могло быть и речи. Даже на похороны собственной матери не смогла приехать… не нашлось средств.
— У меня российский паспорт. Трудная здесь, конечно, жизнь, и иногда сталкиваешься с откровенной несправедливостью, с тупостью непонятной. Но если без больших претензий — прожить можно. Во-первых, вы можете получать официальную помощь — одежду, еду. Еда хорошая. Кроме того, существует помощь денежная (так называемое реми), не очень большая, но уже не умрешь, как-то можно выкрутиться. Французы помогают, русская церковь помогает. Вот сегодня денег дали,- рассказывала она в одном из интервью еще в 2003 году. — Пенсии пока нет. Я живу уже десять лет. Обещают вроде дать. И будет легче…
На вопрос не подавляет ли ее морально контраст между славным прошлым и теперешним ожиданием пенсии в чужой стране, она отвечала с потрясающим стоицизмом:
— Нет. Нисколько.
Она не завидовала, не страдала от тщеславия и ничего никому не доказывала. Ее совесть чиста, она сделала все, что могла:
— Жизнь прошла… А сегодня я живу своей семьей и счастлива, что она у меня есть…
