— Шалопут твой Збруев…,- медленно, с достоинством генеральской жены выговорила мать. — По два года в одном классе сидел. Артист… Ох, Валентина, не такого я тебе мужа хотела.
Валя молчала. Что тут скажешь? Сашка шалопут? Может быть. Но он теперь ее любимый муж…
18 июня 1941 года в семье потомственного военного Александра Малявина и его супруги родилась дочь Валюша. К сожалению, отцу, полковнику Советской армии, через пару дней было уже не до колыбельных. Он ушел на фронт.
А маленькую Валю вместе с матерью война помотала по стране: сначала была эвакуация на Урал, потом они вынуждены были больше месяца добираться на Дальний Восток, где их ждал отец. Только к концу войны семья смогла вернуться в столицу.
В школе Валя была не просто отличницей, она была местной звездой. К старшим классам это стало особенно заметно: тонкие черты лица, огромные глаза, в которых, казалось, отражался целый мир. Плюс статус отца, дослужившегося к тому времени до генерала. Это автоматически открывало многие двери.
О своем желании поступать в театральный дочь объявила родителям буднично, как о чем-то решенном и не обсуждаемом.
— Хочу быть знаменитой, — отрезала она, не замечая, как вытянулось лицо матери.
— Знаменитой? — переспросила та, будто проверяя, не ослышалась ли. — У нас в роду все были военные да учителя. Откуда это?
— А я буду артисткой, — отрезала Валя. — Я с 14 лет только об этом и думаю.
Мать вздохнула. Заламывать руки и причитать генеральша не умела, да и не любила. Но заметила про себя: «Четырнадцать лет, а она молчала. Ну надо же…».
Однако скоро маме стало не до театральных амбиций дочери. Валя влюбилась. Влюбилась так, как умеют только в шестнадцать — взахлеб, безоглядно и до дрожи в коленках. Учебники полетели в угол, тетради покрывались вензелями с инициалами избранника. Учителя хватались за голову: гордость школы скатывалась на глазах…
Та вечеринка в арбатской коммуналке ничем особым не отличалась от десятка других. Патефон, сигаретный дым, студенты-щукинцы в модных узких брюках, спорящие о театре так громко, будто от их слов зависела судьба мирового искусства.
Валя пришла с подругой и сразу почувствовала себя чужой. Слишком правильная, слишком домашняя, в платье, выбранном мамой с единственной целью, чтобы никто не пялился. Цель была достигнута: никто и не пялился. Она прижималась к стене, делая вид, что рассматривает корешки книг в шкафу, и уже жалела, что согласилась пойти.
И только Александр Збруев заметил ее сразу. Легкая, почти воздушная, с глазами такой невероятной глубины, что, встретившись с ними взглядом, хотелось смотреть снова и снова. Он подошел к ней сам. Красивый, уверенный, с той особенной расслабленностью, которая одним дает власть над женскими сердцами, а другим вечные проблемы с милицией. Что-то спросил, она что-то ответила.
Через полчаса они уже болтали так, будто знали друг друга всегда. А когда Саша попросил телефон, Валя нацарапала семь цифр на обрывке газеты, стараясь не выдать дрожи в пальцах.
Утром следующего дня она проснулась с его именем на губах.
— Я влюбилась, — выпалила в трубку подруге, даже не поздоровавшись толком.
Та, зевая в кулак, пыталась достучаться до благоразумия: по Сашке Збруеву сохнут все девчонки в округе, за ним тянется шлейф неприглядных историй, и вообще он уже давно вступил во взрослые отношения.
Но Валя слушала вполуха. Ну и что? Пусть сохнут. Пусть у него были и есть другие. Она любит, и это самое главное.
Вечером позвонил Саша. Голос в трубке звучал ниже, чем вживую, и от этого по спине пробежали мурашки.
— Встретимся сейчас?
Валя надела свое самое лучшее платье, брызнулась мамиными духами и полетела на свидание. В тот вечер они долго гуляли по московским переулкам. Саша рассказывал про «Щуку», про педагогов, про то, как поступал и как чуть не вылетел за вольнодумство. Девушка слушала и чувствовала, как влюбляется еще больше.
— Приходи ко мне завтра,- прощаясь, предложил Саша. — Родители уйдут в гости, мы будем одни…
То, что произошло между ними в тот вечер, было неизбежно. И Валюша не пожалела ни секунды. И даже когда спустя пару месяцев узнала, что беременна, нисколько не испугалась. Наоборот, было какое-то почти восторженное чувство избранности. У нее будет семья, муж, ребенок. У нее будет настоящая жизнь, не чета тем выверенным раскладам, которые рисовала мама.
— У нас будет ребенок.
Она сказала это буднично, как про погоду. Но Саша побелел так, что веснушки проступили на лице яркими пятнами. Через секунду кровь прилила обратно. Он схватил ее за руки, сжал до хруста:
— Завтра в ЗАГС?
Они еще не знали, что советская система плевать хотела на их любовь.
— Не могу принять, — отчеканила тетка в ЗАГСе. — Невесте нет восемнадцати. Идите в райисполком, пусть разрешение дают.
Смогли расписаться влюбленные только через месяц. Малявина выходила из дворца бракосочетаний, прижимая к груди новенькое свидетельство, и чувствовала себя королевой. Все как в кино! Даже лучше чем в кино!
Но дома ее ждало отрезвление. Мать, узнав о беременности дочери, сначала просто села на табуретку. Потом медленно, с достоинством генеральской жены выговорила:
— Шалопут… По два года в одном классе сидел. Артист… Ох, Валентина, не такого я тебе мужа хотела.
Валя молчала. Что тут скажешь? Сашка шалопут? Может быть. Но он теперь ее любимый муж.
Бабушка, которая всегда была на стороне внучки, осторожно заметила:
— Ничего уже не изменишь, мать. Видишь, и свидетельство о браке принесли. Не разводить же теперь.
В семье Збруевых приняли новость теплее. Татьяна Александровна всплеснула руками, расцеловала невестку и выдохнула:
— Совет да любовь! Живите у меня, сколько хотите. Комната у нас есть, не пропадем.
И вот тут, когда, казалось бы, все наладилось, когда две семьи так или иначе приняли их брак, случилось то, о чем Малявина потом не могла вспоминать без содрогания. Обе мамы сошлись в одном: ребенку не место в их планах. Детям надо учиться и строить карьеру.
Говорили они об этом так ласково, так заботливо и убедительно, что впору было согласиться. Но Валя мотала головой, закрывала уши, уходила в другую комнату.
— Ты погубишь свою жизнь… Успеешь еще… Сначала институт, потом дети… Да и не ребенок там еще у тебя в животе…,- не отступали родительницы.
И она сдалась. Не потому, что поверила. Просто устала бороться. Ей было всего семнадцать, и две взрослые женщины уверенно вели ее к врачу, обещая, что все будет быстро и легко…
Збруев вернулся со съемок только через две недели. Жена встретила его на пороге, похудевшая, с темными кругами под глазами и той самой пустотой во взгляде, которую он раньше никогда не видел. Она ждала, что он обнимет, скажет что-то важное, разделит эту боль пополам.
— Ну, как ты?- спросил Саша.
А она возьми и скажи всю правду. Как уговаривали, как вели, как усыпили, как очнулась в пустоте. Муж слушал, и лицо его каменело.
— Значит, не дождалась. Решила все сама. А меня спросить? Я бы… я бы не допустил, — выдохнул он, когда она замолчала.
— Тебя не было, — тихо ответила Валя. — Мамы так решили. Я не смогла отказать.
— Мамы, — ехидно передразнил он. — Ты замуж за меня вышла или за мам?
Это был первый удар. За ним последовали другие. Упреки сыпались градом, обиды множились, как тараканы в коммуналке. Они были слишком молоды, слишком неопытны, слишком максималистичны, чтобы понять: беду надо переживать вместе. Но предпочли поодиночке и в разных углах.
Саша замкнулся, ушел в себя, стал пропадать у друзей. Валя плакала по ночам в подушку, а днем ходила с каменным лицом. Комната, которая еще недавно казалась раем, теперь превратилась в поле боя. Два раненых зверя в одной клетке, вот кем они стали.
А потом Малявина объявила, что будет поступать в школу-студию МХАТ. Збруев отреагировал на удивление спокойно. Может, потому, что уже не воспринимал ее всерьез?
— Поступай. Только учти, там конкурс бешеный. Без блата не пролезешь,- равнодушно повел он плечами.
Она промолчала, спорить не стала. Только кивнула и ушла готовиться…
В этом же году Малявина стала студенткой. А еще через год случайно оказалась на «Мосфильме». Шла по своим делам по бесконечному коридору, и вдруг кто-то схватил ее за локоть.
— Девушка! Постойте! Вы кто? Вы актриса?-молодой парень смотрел на нее так, будто увидел привидение.
Валя растерянно пожала плечами. Актриса? Ну… вообще-то да, она учится в студии МХАТа. А что?
Что было дальше, она помнила смутно. Ее буквально втащили в комнату с высокими потолками, где стоял полумрак и пахло пылью и кинопленкой. Кто-то крикнул: «Андрей Арсеньевич, тут такое дело!». И тогда из темноты выступил худой, нервный, с цепким взглядом исподлобья Тарковский. Посмотрел на Валю и замер.
Уже потом она узнала, что режиссер искал пышногрудую блондинку для роли санитарки Маши. Ядреную такую, русскую, кровь с молоком. А тут стояла тоненькая, почти прозрачная девчонка.
— Хорошо, — сказал Тарковский. — Берем.
Так Валентина попала в его картину «Иваново детство», которая сделала ее знаменитой на весь Советский Союз, а имя Тарковского вписала в историю мирового кино.
Съемки шли тяжело. Андрей Арсеньевич был перфекционистом, мучил актеров и операторов, мучил себя. Но с Валей был совершенно другим. С ней он вдруг становился мягким, почти нежным. Мог подойти в перерыве, спросить о чем-то пустяковом, поправить выбившуюся прядь волос.
Вел себя так, будто они были знакомы тысячу лет. Будто не было у него жены Ирмы, бывшей сокурсницы по ВГИКу. Будто не было у нее мужа Саши.
Тарковский приглашал Валюшу гулять по Москве, по бульварам, по набережным. Она отнекивалась, говорила, что дома ее ждут, что это нехорошо, неудобно и вообще неправильно.
— Кто твой муж? — смеялся Тарковский, и в смехе его слышалась снисходительность, от которой ее бросало то в жар, то в холод. — Збруев? Да, слышал о таком. Ну и что? Он что, не может тебя отпустить со мной погулять сегодня?
Отпустить… Смешное слово. Будто она вещь, которую можно передать из рук в руки. Но Валентина почему-то не обижалась. И шла с ним гулять.
Уже потом Малявина признавалась, что их любовь была трогательной и нежной. И абсолютно невинной. Дальше поцелуев и прогулок под луной дело так и не зашло. Тарковский, при всей своей демонической репутации, вел себя с ней удивительно целомудренно. Наверное, видел в ней не просто женщину, а музу?!
Студентам театральных ВУЗов того времени в кино сниматься запрещали. Правило было железобетонным и нерушимым. Нарушителей ждало отчисление без права восстановления. Валя блестяще училась, но когда пришло время выбирать между студией и съемками у Тарковского, она выбрала второе.
И не ошиблась. В двадцать лет Малявина проснулась знаменитой. Не просто известной актрисой советского кино — звездой мирового масштаба. Венецианский кинофестиваль принес картине «Иваново детство» «Золотого льва». Потом были Сан-Франциско, Акапулько, Карловы Вары — больше десятка международных призов. Фильм показывали в Париже и Лондоне, в Токио и Нью-Йорке.
Валя ездила по фестивалям с Тарковским. Сидела в первом ряду на премьерах, слушала овации, ловила восторженные взгляды. Всегда сдержанный, почти аскетичный Андрей Арсеньевич рядом с ней позволял себе даже заразительно смеяться. Всего этого было достаточно, чтобы поползли слухи.
До Збруева они доходили быстрее, чем супруга возвращалась домой. Валентина устала оправдываться. Устала доказывать. Устала от его ревнивых глаз и нервных вопросов.
Однажды вечером, после очередной сцены, она собрала вещи, подошла к мужу и тихо сказала:
— Я от тебя ухожу.
— Куда?- поднял он на нее красные, чуть затравленные глаза.
— Я тебе оттуда позвоню, — выпалила она и вышла.
