Однажды «Комсомольская правда» опубликовала подборку стихов восьмилетней девочки. Звучали они совсем не по‑детски: глубокие, трагичные, берущие за душу. Эту девочку, которую звали Ника Турбина, вознесли на пьедестал. Ей посвящали статьи, брали интервью, предрекали блестящее будущее. Ребёнок‑вундеркинд, богиня Ника, пришелец из космоса, Моцарт-поэт — этими и другими громкими эпитетами награждали тихую, задумчивую девчушку.
Находились и те, кто подозревал мистификацию: «Девочка не может писать такие стихи!»
Её дедушка, Анатолий Никаноркин, прошедший Великую Отечественную войну, был хирургом и литератором: всего у него издано 16 романов и стихотворных сборников.
Анатолий Игнатьевич хорошо знал многих поэтов и писателей, частенько захаживая в ялтинский Дом творчества, а в его гостеприимную квартиру заглядывали знаменитые писатели и поэты. Жена Никаноркина, Людмила Карпова, бабушка Ники, работала в гостинице «Ялта» на должности заведующей бюро обслуживания клиентов.
Она и показала стихи внучки Юлиану Семёнову, остановившемуся в этой гостинице. Семёнову девочкины вирши понравились, и он их увёз, передав позже в «Комсомольскую правду».
Тебе нечего, если у ног твоих бездна, кроме детства, терять
Ника росла в неполной семье. Её мать, единственная и обожаемая дочь Никаноркиных, Майя, после окончания школы уехала в Москву, мечтая поступить в архитектурный, — она хорошо рисовала. Но поступать сразу не стала: жила у вдовы поэта Владимира Луговского, к которой её пристроил отец, и помогала Эрнсту Неизвестному — набиралась у него опыта в качестве подмастерья. Должна была посещать подготовительные курсы.
Майя часто ходила с вдовой в Центральный дом литераторов, знакомилась в том числе и с мужчинами. И где‑то через год разразился скандал: оказалось, что курсы она не посещает, а в дом тайком приводит любовников. Вдова попросила девушку уехать. Майя вернулась домой, насмотревшись на богемную столичную жизнь. Получать серьёзную профессию архитектора ей расхотелось, она нигде не работала.
В Ялте Майя пела в самодеятельном хоре в Доме культуры медработников. Там она познакомилась с режиссёром Георгием Торбиным — он и сам прекрасно пел. Уехала с ним в Ленинград, где он учился в консерватории; жили в общежитии. Однако через несколько месяцев Майя, не выдержав неустроенности, сбежала к маме.
В 1974 году родилась Ника. Когда ей было 11 месяцев, Торбин защитил диплом и уехал в Куйбышев, где работал в местном театре. Ника никогда его не видела. Майе даже рассказывать о нём не хотелось. Зато упоминала о своих романах с Андреем Вознесенским, Евгением Евтушенко, Эрнстом Неизвестным. И намекала на то, что Ника появилась на свет в разгар романа с Вознесенским.
Людмила Карпова тоже поддерживала эту версию: якобы её дочь скрыла от поэта факт рождения Никуши, так как не любила Андрея. Вознесенский от отцовства открестился.
— У меня был роман с её матерью, но позже, позже… — как‑то заметил он.
Ника была хорошо знакома с поэтом, а он как‑то назвал её «испорченным ангелом», посетовав, что девочке разрушили психику выступлениями по домам отдыха за 150 рублей. Это была средняя нормальная зарплата в те времена.
А фамилию дочери Майя исправила на более, как она считала, благозвучную: Турбина.
Могла ли восьмилетняя девочка сочинять стихи, в которых звучал опыт умудрённого человека, взрослой женщины? Ника говорила, что сочиняла сама.
— Внутри рождался звук. Он пронзал меня от макушки до конца позвоночника, и силы мои удесятерялись.
Но и бабушка с мамой (обе сочиняли собственные стихи) с ней плотно работали — подсказывали мысли, помогали подбирать рифмы. Втроём они играли: по очереди продолжали стихотворение. Что здесь было Никиным, а что — совместным творчеством или творчеством двух взрослых женщин?
После того как стихи Ники опубликовали впервые, её под своё крыло взял сам Евтушенко. Он активно поспособствовал выпуску первого сборника стихов «Черновик», написав предисловие «Восьмилетний поэт», в котором есть такие строчки:
Карандаш в твоих пальчиках тягостней жезла,
Из железа — тетрадь.
Тебе нечего, если у ног твоих бездна,
Кроме детства, терять.
В общем‑то, детство и было потеряно.
Я за собой вины за то, как сложилась жизнь Ники, абсолютно не чувствую
— Название этой книги, — объяснял Евтушенко, — мы выбрали вместе с Никой. Восьмилетний ребёнок в каком‑то смысле — это черновик человека.
Домработница Евтушенко вспоминала, как впервые увидела десятилетнюю Нику в Переделкино:
— Она сидела в компании взрослых как равная, но видно было, что Ника — гвоздь программы. Два часа ночи. Она устала, просто изнемогала, но никакого там «мама, я хочу спать» нет: она, как светская молодая дама, всё принимала. После завтрака попросила бумагу и пошла писать стихи. И когда я спросила: «А где Ника?», мама очень значительно сказала: «Работает».
Он же в 1985 году организовал поездку в Италию. Там с его подачи опубликовали «Черновик» и номинировали Нику на премию международного поэтического фестиваля «Поэты и Земля». Ника отправилась с бабушкой и Евтушенко. У девочки было 25 выступлений в восьми городах, все газеты писали о гениальном ребёнке. На фестивале её наградили «Большим Золотым львом Венеции».
В СССР вышла пластинка со стихами Ники. Девочка читала стихи перед огромными взрослыми аудиториями. Композитор Владимир Дашкевич сочинил музыку на стихи Турбиной — Елена Камбурова исполняла песни своим чудесным голосом.
Кстати, Елена вспоминала, как была свидетельницей срыва девочки после её поездки в Италию:
— Я думала, что это будет счастливое, радостное время после такого триумфа. И вдруг — потрясение: во время нашей первой же прогулки к морю я видела глубоко трагическое состояние этой маленькой девочки. Она шла, падала на землю, рыдала, говорила, что ей страшно и невозможно жить в этом мире, он весь фальшивый. Никак нельзя было ожидать, что огромная радость и признание обернутся таким страшным состоянием — это был комок нервов.
Нагрузка на психику ребёнка была огромной. Ника участвовала в XII Всемирном фестивале молодёжи и студентов; около её панельного дома в Ялте восторженные почитатели таланта разбивали палатки и рвались в квартиру, а в школе какой‑то мужчина отрезал у девочки прядь волос.
Булат Окуджава возмущался: «Это убийство ребёнка!»
А Евтушенко писал:
Я боюсь за тебя, что ты хрустнешь, что дрогнешь.
Страшно мне, что вот‑вот
Раскалённой короны невидимый обруч
Твою чёлку сожжёт.
Позже родственники Ники признавались, что поили девочку седативными препаратами перед выступлениями, чтобы она не нервничала сильно. Впрочем, спустя несколько лет Ника говорила, что её демонстрировали публике как слона на верёвочке, но ей это нравилось.
В ноябре 1987‑го Ника летала в Америку; там всё прошло довольно тихо — не сравнить с Италией. По возвращении она в последний (как оказалось) раз выступила в ялтинском театре имени Чехова. А самое главное — тринадцатилетняя Ника перестала писать стихи.
Евтушенко тут же исчез. Его часто за это упрекали: мол, выжал из «проекта» всё, что мог, и девочка стала не нужна. Но всё сложилось так, как сложилось: он не стал для неё в дальнейшем кем‑то вроде наставника, продолжающего принимать участие в её судьбе, помогая найти себя. Контакт с матерью и бабушкой у него был откровенно плохой.
— Я за собой вины за то, как сложилась жизнь Ники, абсолютно не чувствую, — сказал поэт в интервью. — Виноваты родители, которые за неё получали деньги и просили ещё денег у меня. Она выступала, получала гонорары, а после этого её мама ещё и просила взаймы. Вот это было безнравственно. Они получали за неё денежные премии. Я уже сейчас не помню, сколько ей дали в Италии, что‑то около двух‑трёх тысяч долларов. По тем временам это были очень большие деньги.
Выросшая Ника под влиянием родственников, называвших Евтушенко предателем, дала интервью, которое опубликовали под названием «Евтушенко предал меня».
— Я читал её интервью, — вздыхал поэт. — Я помог ей издать первую книгу, перевести её на английский, съездить в Италию. Всё моё предательство в том, что я не продолжаю помогать. Простите, я человек провинциальный. Я не уважаю людей, в которых не присутствует чувство благодарности. Я помог — и всё. Надо человека поставить «на ход», а дальше — сам.
Ника позже публично извинилась:
— Я сморозила это по детской глупости и от обиды. Я была тогда максималисткой. Сейчас бы я уже этого не сказала. Это низко, глупо и смешно.
А в 1987 году произошло ещё одно важное событие в жизни Ники: мать вышла замуж и в начале 1988 года родила дочь Машу. Отчим, Олег Егоров, перевёз семью в Москву. В будущем он станет сценаристом и продюсером, а в те годы злоупотреблял алкоголем и зарабатывал в основном игрой в преферанс. Что сделала Майя? Сбежала с Машей к маме в Ялту. А Ника осталась в Москве.
Отчим устроил её в 8‑й класс хорошей школы Академии педнаук. Училась она плохо: девочка‑подросток писала скорописью, выкидывая гласные, неразборчивым почерком. Она многое не понимала и просто зубрила. Аттестат в итоге получила в вечерней школе.
— Переломанный, измученный уже в достаточной степени, с потухшими абсолютно глазами человек — вот, пожалуй, я помню эти потухшие глаза, — вспоминал о ней учитель математики.
Нике несколько лет помогал Советский детский фонд имени Ленина (потом — Российский детский фонд). За счёт фонда издательство «Дом» выпустило вторую книгу Турбиной — «Ступеньки вверх, ступеньки вниз…» (из‑за каких‑то проблем — только в 1991 году). Фонд же платил Турбиной стипендию просто за былые заслуги.
— Когда детство начинается с большой высоты, всегда тяжело, — сказал о Турбиной после её смерти председатель фонда Альберт Лиханов. — Снизу, с нуля идти вверх — это естественно. А сверху вверх — очень трудно. Сверху, скорее всего, будет путь вниз. В этом драматизм раннего расцвета. Конечно, люди, которые рядом, должны быть особенными людьми.
Сам он пытался повлиять на Нику, действительно переживая из‑за того, что она не может устроиться в жизни: убеждал получить хорошую профессию, отговаривал от поступления во ВГИК. Но она его не слушала, и их дороги разошлись.
В 15 лет Ника снялась в фильме «Это было у моря» (1989) и с тех пор мечтала стать актрисой.
«Брак по авантюре» и «всё было красиво и трагично, как растоптанная роза»
В 1990‑м Турбина поступила во ВГИК. Девушка не смогла написать сочинение. Но Армен Джигарханян, руководивший мастерской, убедил взять Нику как вольнослушательницу.
— Она может не стать актрисой, наверное, не станет, но она поэтесса и должна быть среди нас, чтобы разбавлять собой актёрскую братию, — аргументировал он.
Ника не доучилась даже первый курс, бросила учёбу.
— В какой‑то момент я вдруг физически почувствовала, как жизнь между пальцами протекает, — объясняла она. — За душой у меня тогда было не по годам много всего: я с самого детства чувствовала этот непонятный груз, он давал силы, хотя давил и мучил временами. И вот я поняла, что всё это может скучно сдуться, как старый воздушный шарик.
Более приземлённое объяснение напрашивается само собой: Ника просто не научилась учиться. Мог бы кто‑нибудь пристроить секретаршей, но обнаружилось, что Ника совершенно не понимала, что такое приходить вовремя, и была необязательной: могла загулять и пропасть. По знакомству её взяли в магазин мобильных телефонов.
— Там такие хлопцы сидят, такие слова говорят, я в этом ничего не понимаю, — сказала она в первый день работы и ушла.
Турбина познакомилась с психиатром Джованни Мастропаоло. Он приехал в Москву на волне поднявшегося за границей интереса к нашей perestroyka. Намеревался читать лекции в МГУ, но его не взяли — уж больно у него были странные принципы лечения. В Лозанне он создал центр арт‑терапии, где психически нездоровых людей пытались излечить с помощью стихов и музыки.
Ника уехала с Джованни в Лозанну читать стихи пациентам. Мастропаоло обещал матери, что девушка получит образование за границей, а Нике говорил, что сделает из неё кинозвезду. Может быть, это была любовь? Психиатру было 76 лет. Ну какая любовь? Турбина говорила, что это был «брак по авантюре» и «всё было красиво и трагично, как растоптанная роза». Потом, по её словам, ей стало скучно, и она вернулась в Москву.
Журналисты о ней не забывали. Как‑то пригласили на программу «Брейн‑ринг», а она напилась так, что упала там с лестницы.
— Что она умела в совершенстве делать — это фейерверки, — говорила одна из подруг. — Никогда никакие правила приличия не интересовали её в принципе. Ею двигало желание разрушить порядок. Вот все идут вдоль, а я — поперёк. Я спросила у неё: «Зачем ты это сделала?» — «А что, — говорит Ника, — они там все такие приличные, что у меня прямо сил никаких не было это видеть».
— Если б её не представили, не узнал бы, — вспоминал журналист Влад Васюхин. — От большеглазой чудо‑девочки с причёской а‑ля Мирей Матье мало что осталось. Нет, она была красива, и даже весьма, но какой‑то потрёпанной, неухоженной красотой. Осунувшаяся, чёрные круги под глазами, надменный взгляд. В грязно‑джинсовом костюме, с вульгарными блёстками по вороту. И, как мне показалось, в тот день она мучилась похмельем… И было видно, что больше всего на свете ей хочется удрать на крылечко, затянуться сигареткой, глотнуть пивка. Что, кажется, она и сделала, улучив момент.
Нельзя сказать, что мать и бабушка ничего не делали. Они упросили подругу устроить девушку в Московский университет культуры. Та откликнулась и познакомила Нику с дочерью поэта Александра Галича, Алёной Галич. Она преподавала в университете и взяла Турбину на свой актёрско‑режиссёрский курс.
— Обычная девочка, в обычных джинсах, с очень симпатичной физиономией, улыбчивая, приятная, — вспоминала Галич. — Она никак не подчёркивала, что вот, мол, я Ника Турбина, а вы, неучи, меня не знаете. Её это просто не волновало. В ней была редкая непосредственность и открытость. Гоняла я её, как всех, и ревела она, как все… Стихи она продолжала писать, но редко. Я помню, как мы бежали куда‑то, и она сказала: «У меня такое ощущение, что Бог от меня отвернулся. Я так редко стала писать. Иногда мне хочется писать, а иногда вообще хочется забыть, что я когда‑то писала».
Увы, Нику хватило ненадолго: она начала прогуливать. Галич тщетно взывала к её совести, отбирая алкоголь. Перед летними экзаменами Турбина исчезла — рванула в Крым. В Ялте её ждала любовь: Константин Постников, окончивший сначала институт имени Баумана, а затем заочно Донецкий институт советской торговли, работал в валютном баре в гостинице «Ореанда».
Он был старше на 14 лет и худо‑бедно хорошо влиял на Нику, но не всегда это получалось. Как‑то она пришла абсолютно невменяемая и начала громить мебель. Поведение было до того неадекватное, что Постников вызвал психиатров. С Костей они то сходились, то расходились; Ника уезжала в Москву. Когда она жила в столице, Постников привозил ей домашние «закрутки» сумками, а в квартире оставлял «тайнички» с деньгами, чтобы она не растратила всё вмиг.
Ника была добрая: всё время у неё кто‑то столовался, жил. Когда она оставалась без денег, звонила Постникову в Ялту, и тот рассказывал про очередной «тайничок».
В мае 1997 года Ника вывалилась из окна пятого этажа из квартиры очередного любовника. Спасло её дерево: ветки зацепились за одежду и притормозили падение. И всё же Турбиной пришлось несладко: она перенесла 12 операций. Рассказывала, что вытряхивала ковёр и сильно высунулась наружу. Потом проговорилась, что вылезла на спор, мол, подтянусь на руках. Подтянуться не получилось.
«Саша, помоги!»
В следующем году в её жизни появился новый мужчина — «афганец» Александр Миронов. Он окончил ГИТИС, два раза был женат. Случайно попал в компанию, собравшуюся у Ники, да так и остался: своего жилья у него не было. Пил. Но пытался завязать. Запрещал Нике пить в одиночестве. Однако сам мог сорваться и уйти в запой, тогда она пила вместе с ним.
Но всё‑таки Саша не хотел утонуть в водке и Нику тащил скорее вверх, чем вниз. Он заставил её восстановиться в институте культуры. Миронов работал в театре «У Никитских ворот», обещал и её туда устроить, но не успел — его уволили за пьянку. В 2001 году он стал руководителем театральной студии для подростков в Свиблово.
Нику он активно вовлекал в совместную работу: она присутствовала на репетициях, что‑то подсказывала ребятам. Студия даже заняла первое место на районном конкурсе. Вместе с Сашей они отремонтировали квартиру. Казалось, начинается новый этап в жизни — вот и Елена Камбурова вспомнила о Турбиной, предложила поработать над новыми песнями.
В 2002 году, 9 мая, Ника с Сашей праздновали в компании подруги Инны и её молодого человека. Продолжили и на следующий день. 11 мая Миронов пошёл в гараж заняться машиной, взяв с Ники обещание пить только воду и чай. Но она ушла к Инне, жившей в соседнем доме. Там опохмелились, Ника уснула, а Инна и её молодой человек ушли в магазин.
Проснувшись, Турбина решила пойти домой, но не сумела открыть дверь и пошла к окошку. Села, свесила ноги… А когда решила вернуться в комнату, неловко повернулась и начала падать вниз. Ухватилась за карниз, кричала: «Саша, помоги!»; люди на улице побежали за одеялом, но Ника сорвалась. Ей было всего 27 лет.
— Иногда думаю, чего я с этой машиной пошёл ковыряться, — переживал Миронов. — Надо было там с ней сидеть. Я столько себя корил. А потом думаю: ну не 11 мая было бы, а 20‑го. И не так, а как‑то по‑другому.
И кого винить? Одарённая девочка ведь уже выросла, но так и не научилась жить по‑людски. Не научили… Отца она не знала, отношения с матерью в последние годы были очень плохими.
— Для Майи Ника была как для собаки кость, ей‑богу! — вспоминала Алёна Галич. — Она бросалась на неё по каждому поводу, была просто невозможная.
А осознать ответственность за свою судьбу, за свою жизнь Турбина не успела, так и не повзрослев. Поломали девочку и не починили.
— В 12 лет это уже была маленькая женщина, в 19 — видавшая виды женщина, а в 25 лет — старуха, — сказала о ней режиссёр документального фильма «Три полёта Ники Турбиной» Наталья Кадырова.
