— Вы всегда такая неприступная? — спросил Николай Веру, когда они остались вдвоем.
— Я всегда такая, когда вижу мальчиков, которые привыкли, что все падает к их ногам, — ответила та. — С вами, актерами, иначе нельзя…
В коридорах ВГИКа всегда было шумно. Где-то спорили о кино, где-то репетировали этюды, где-то вздыхали девушки, провожая глазами высокого кудрявого парня с зелеными глазами и открытой улыбкой. Николая Еременко здесь знали все. Еще бы! Сын народного артиста, любимчик самого Герасимова, красавец, от которого студентки теряли голову.
Он жил в общежитии, въехав туда с одним чемоданчиком, но это не мешало ему чувствовать себя королем. Девушки сами вешались на шею, писали записочки, приглашали гулять. Коля принимал это как должное. Так было всегда, сколько он себя помнил.
24-летняя методист отдела советского кино Вера Титова появилась во ВГИКе недавно. За плечами у нее был исторический факультет МГУ, недолгая работа в школе, где она быстро поняла: учить детей — не ее, и первый брак, продлившийся всего три месяца.
Вера была хорошенькой и носила очки, что делало ее вид строгим и неприступным. Темная оправа, собранные в пучок волосы, прямая спина… Она держалась так, будто всю жизнь только и делала, что отбивалась от поклонников. Хотя на самом деле их было не так много.
Пользующийся огромной популярностью у студенток Еременко поначалу не замечал Титову. А вот ей он понравился сразу. С первого взгляда, с первого появления в дверях ее отдела, куда он зашел за какой-то справкой. Она тогда сидела за своим столом, поправляла очки и старательно делала вид, что заполняет бумаги. А сама краем глаза наблюдала, как он переговаривается с коллегой, как смеется, как проводит рукой по волосам.
— Красивый…, — подумала она и тут же одернула себя.
— Все добиваются внимания этого Еременко, — заявила она вечером подруге. — Девчонки гроздями вешаются на него. А я не буду.
Это было лучшее, что она могла придумать, чтобы его зацепить. Через неделю он уже караулил ее у выхода. А еще через месяц знакомые общими усилиями затащили девушку в актерскую компанию, где ее ждал Николай.
— Вы всегда такая неприступная? — спросил он, когда они остались вдвоем на лестничной клетке.
— Я всегда такая, когда вижу мальчиков, которые привыкли, что все падает к их ногам, — ответила Вера. — С вами, актерами, иначе нельзя.
— А если я не такой? Если я серьезный человек?
Вера усмехнулась, окинула взглядом его кудри, джинсы, небрежно накинутую куртку.
— Серьезные люди приходят вовремя. А вы, кажется, вечно опаздываете.
— Это потому, что я за вами бегаю, времени не хватает,- парировал тот.
Вера не выдержала и рассмеялась. Он тоже заулыбался, открыто, по-мальчишески. И в этот момент она поняла, что… влюбилась.
Поженились влюбленные тихо, без пышных церемоний. Расписались в ЗАГСе, потом посидели в небольшом ресторане с самыми близкими. Свидетелями были актер Георгий Николаенко и Верина подруга по институту.
Родители Титовой приняли зятя хорошо. Отец, Юрий Григорьевич, крупный московский чиновник-управленец, долго присматривался к молодому актеру, но потом сдался: уж очень счастливой выглядела дочь.
— Ты его не обижай, — сказал он Вере наедине. — Вижу, что парень хороший.
— Я его люблю, пап.
Родители Николая тоже одобрили выбор сына. Галина Александровна, глядя на невестку, довольно кивала:
— Умница, скромница, не вертихвостка какая-нибудь.
А Николай Николаевич просто обнял Веру и сказал:
— Береги его. Он у нас мальчик ранимый.
Вера тогда удивилась: этот уверенный в себе красавец — ранимый? Но потом поняла: отец знал сына лучше всех.
Первое время супруги жили в квартире, которую помог купить Юрий Григорьевич. Кооперативная двушка на Большой Марьинской улице, без особого шика, но своя. Николай был счастлив. Впервые в жизни у него был настоящий дом, а не общежитие, не съемные углы, не родительская квартира, где он чувствовал себя вечным ребенком.
Вера работала во ВГИКе, возилась с бумагами, составляла отчеты. Коля пропадал на съемках, приезжал уставший, голодный, но всегда с цветами или маленьким подарком.
— Ты меня балуешь, — говорила Вера, принимая очередной букет.
— Тебя нельзя не баловать, — отвечал он. — Ты моя жена.
Через год родилась дочь. Назвали Ольгой, в честь Колиной бабушки. Новоиспеченный папа вел себя как образцовый семьянин: заваливал подарками, читал книжки. Тем более Оленька была его копией. Такая же темненькая, кудрявая и зеленоглазая.
В доме Еременко и Титовой никогда не было скандалов. Ни криков, ни битой посуды, ни громких выяснений отношений. Тишь да гладь. Оба были абсолютно неконфликтны: Вера по характеру, Коля по воспитанию. Он просто не умел ссориться, не выносил женских слез, уходил от любого конфликта.
— Ты чего молчишь? — спрашивала Вера, когда чувствовала, что между ними что-то не так.
— А что говорить? — пожимал плечами Николай. — Само рассосется.
Галина Александровна, женщина мудрая и наблюдательная, однажды обронила фразу, которую потом долго передавали из уст в уста:
— Коля был прекрасным сыном и никудышным мужем!
Она не объясняла, что имела в виду. Но те, кто знал семью близко, понимали: речь не о том, что он изменял или не заботился о близких. Речь о другом… Николай не чувствовал себя счастливым. При внешнем благополучии, при любящей жене, при обожаемой дочери внутри него жила постоянная глухая неудовлетворенность.
Вера полностью соответствовала канонам и традициям семьи Еременко. Она была удобной во всех смыслах этого слова. Удобной женой, удобной хозяйкой, удобной матерью. Всеми силами поддерживала семейный очаг, оберегала мужа от бытовых проблем, создавала тот самый тыл, о котором мечтают многие. Но именно это делало ее в его глазах «слишком правильной».
Любвеобильному сердцееду не хватало огня. Того самого пламени, от которого у мужчин сносит крышу. Вера же была предсказуема. И он знал: что бы ни случилось, она будет ждать и прощать.
Все чаще Еременко стал позволять себе романы. Они давали ему то, чего не хватало дома: остроту, новизну, чувство охотника. Супруга все знала.
— Вер, а твой-то поехал на съемки и там закрутил роман. Надо же, опять! Тебе нужно что-то с этим делать? -донимали Веру «доброжелатели».
Подруги, знакомые, коллеги, все считали своим долгом сообщить ей очередную новость. Кто-то из злорадства, кто-то из ложной заботы, кто-то просто потому что не умели держать язык за зубами. Она слушала, кивала, благодарила за информацию. Но никогда не устраивала скандалов, не закатывала истерик, не собирала чемоданы.
*
*
Да и Николай не собирался рушить семью. Даже не столько из-за боязни потерять семью, сколько столкнуться с гневом отца.
Еременко-старший был человеком старой закалки. Для него семья была священна, а развод позором, который невозможно смыть. Он сам прожил с Галиной Александровной всю жизнь душа в душу, и от сына ждал того же.
— Сын, Еременки не разводятся! — не раз говорил он.
И в этих словах было не пожелание, не совет, а приказ. Родовой закон, нарушать который нельзя.
