Вокруг расстилалась ночная, промерзшая до звона целинная степь. Бензин в «Победе» закончился несколько часов назад, двигатель остыл, и холод начинал пробираться под одежду. Молодой режиссер Яков Сегель, решивший покатать понравившуюся актрису по бездорожью, прекрасно понимал всю глупость ситуации. Он хотел поразить девушку ночной красотой, а в итоге застрял посреди нигде.
В темноте зажглись пары желтых огоньков. Волки. Тени начали приближаться к машине. Девушка, сидевшая рядом, вжалась в сиденье, умоляя Сегеля не выходить. Но он, прошедший войну десантник, понимал: если он сейчас покажет страх, эта девчонка для него потеряна навсегда. Он намотал на руку куртку, нащупал трофейный штык-нож, который всегда возил с собой, и открыл дверь.
«Жди здесь», — сказал он и вышел из машины, навстречу стае.
Он спугнул хищников, танцуя перед ними какой-то безумный танец, размахивая ножом, дошёл до села и взял трактор, и с его помощью притащил машину обратно в деревню. Лилиана Алешникова — та самая девушка — потом всю жизнь рассказывала эту историю сыну, начиная её с одной и той же фразы: «А твой отец, дурак…». Сам Яков будет смеяться, рассказывая, что специально подговорил волков устроить засаду, и будет говорить, что именно та ночь стала началом их долгой совместной жизни.
Внешность Лилианы Алешниковой — хрупкая, с огромными глазами, словно созданная для ролей беззащитных героинь, — была обманчивой. Внутри этой женщины жил безумный темперамент, доставшийся ей, вероятно, от мамы.
Её мать, Элеонора Александровна, была персонажем совершенно отдельным, словно сошедшим со страниц авантюрного романа. Балерина Большого театра, француженка по происхождению, она обладала, как говорили в семье, «мушкетерским нравом». До старости гоняла на мотоцикле. Однажды, когда дочери и зятю надоели эти опасные вояжи, они инсценировали кражу мотоцикла из гаража. Элеонора, вместо того чтобы звонить стражам правопорядка, бегала по гаражу туда-сюда, чтобы найти хоть какие-то зацепки. Она сама хотела найти вора и расцарапать ему лицо. Милиционеры на дорогах часто останавливали стройную фигуру в модном комбинезоне, думая, что перед ними юная лихачка, и впадали в ступор, когда шлем снимала улыбающаяся пожилая дама.
Лилиана стеснялась своей яркой матери. Когда Элеонора Александровна появлялась в школе — накрашенная, одетая как голливудская кинозвезда, — Лиле хотелось провалиться сквозь землю.
Дома, в их огромной однокомнатной квартире-студии, часто собирались компании. Мать брала гитару, пела, артистично рассказывала байки. Лиля в такие моменты старалась спрятаться в каком-нибудь дальнем углу или вовсе просила разрешения отпустить её на улицу. Она была сдержаннее, строже. Косметикой пользовалась минимально, одевалась элегантно, но неброско. В отличие от любвеобильной мамы, которая и в преклонном возрасте могла подтвердить, что она, скажем так, женщина страстная, Лилиана слыла недотрогой.
Но характер брал своё в другом. Лилиана была «шпаной»: в школе стреляла из рогаток, рисовала карикатуры и могла выдать матерную частушку. Став взрослой, она легко управляла любым транспортом — от автомобиля до байдарки. А ещё она обожала спорт: водные лыжи, верховую езду, плавание.
В Лилиане не было ни грамма сентиментальности. Её сын Александр вспоминал показательный случай. Гуляли они как-то по ВДНХ, выбирали чайник. Продавщица объясняла какой-то приезжей покупательнице, почему товар дорогой: мол, со свистком. «И что?» — не понимала та. Тут вмешалась Алешникова с совершенно серьезным лицом: «А они не просто свистят, а насвистывают «Интернационал»». Все, кто стоял рядом с прилавком, в итоге чуть не подрались за этот чудо-чайник. А Лилиана, довольная произведенным эффектом, спокойно пошла дальше.
Яков Сегель появился в её жизни во время съемок фильма «Это начиналось так…». Высоченный, красивый, уже известный режиссер. За его плечами была биография, которой хватило бы на десятерых.
В двенадцать лет он стал звездой Советского Союза, сыграв Роберта в «Детях капитана Гранта». Чтобы получить роль, отчаянно врал, что умеет ездить верхом и плавать. На деле — чуть не утонул на пробах и стер ноги в кровь за одну ночь, обучаясь верховой езде с осетинскими наездниками. Но в кадре держался так, что режиссер кричал: «Цирковой ребенок!».
Потом была война. Яков ушел добровольцем, стал десантником-артиллеристом. Был многократно ранен, контужен. Войну закончил в чешском городке с забавным названием Весели-над-Лужници. Там он, опираясь на палку, раздавал команды своему взводу, который вскоре уничтожил целую танковую колонну. Спустя тридцать лет он привезет туда сына и найдет свою пушку на постаменте памятника освободителям.
Яков был человеком рукастым. Однажды, живя в Москве на шестом этаже, он решил построить катер. Прямо в квартире. Таскал доски, фанеру, пилил, строгал в кабинете, превратив жилье в верфь. Лилиана, проходя мимо этой стройки, лишь презрительно говорила: «Идиот».
Но мешать мужу? Никогда. Когда катер был готов, выяснилось, что в дверь он не пролезает. Пришлось вынимать оконную раму и спускать судно на лебедке с балкона. И как только лодка, названная «Дурочкой» в честь жены, коснулась воды, Лилиана радостно захлопала в ладоши. Она с гордостью говорила гостям на даче: «Пойдемте кататься, Яша сам катер сделал!».
Лилиане часто приходилось его успокаивать. После контузий Сегель бывал вспыльчив, мог взбеситься из-за любой мелочи. Однажды в ресторане они услышали немецкую речь. Яков от злости покраснел. Лилиана зашипела: «Яша, не смей! Прекрати, держи себя в руках!». Но она недооценила мужа. Тот действительно подошел к немцу, присел к нему за стол, а потом заказал шампанское — выяснилось, что немец тоже воевал на стороне советской армии, и два бывших солдата просидели вечер за душевным разговором.
Яков и Лилиана были странной парой. Они иронично обзывали друг друга, ссорились, но понимали они друг друга на каком-то молекулярном уровне. Лилиана снималась почти во всех фильмах мужа, став его талисманом.
На съемках картины «Серая болезнь» произошла беда. Лилиана, которая обычно не лезла в дела мужа, вдруг проснулась утром в слезах и стала умолять его не ехать на площадку. «Мне приснился кошмар. Всё как по-настоящему было. Ты погиб» — объясняла она. Это было на неё не похоже. Сегель, чтобы успокоить жену, взял её с собой.
Под конец съёмочного дня он стоял на обочине и что-то обсуждал с директором картины. Грузовик, потерявший управление, вылетел с дороги. Директор погиб на месте. Сегеля, переломанного, едва дышащего, нашли в кювете.
И тут включился темперамент Алешниковой. Никаких истерик. Вместе со вторым режиссером она затащила огромного, тяжелого мужа в «Волгу». Лилиана села за руль и погнала на всей скорости в Москву. Она не смотрела на светофоры, не тормозила на поворотах. Гаишники, погнавшиеся за ней, настигли машину только у ворот больницы и, увидев, что внутри, сами бросились помогать вытаскивать раненого.
Врачи сходу сказали: не жилец. Двадцать два перелома, основание черепа, позвоночник. Пока Сегель три месяца лежал в коме, Лилиана в буквальном смысле поседела. Когда муж пришёл в себя, первое, что он сделал, — потребовал телефон, позвонил на киностудию и начал раздавать указания, а потом спросил свой домашний номер, потому что забыл его.
Восстановление было долгим. Учиться ходить, учиться видеть (в глазах всё двоилось), восстанавливать воспоминания, которые память беспощадно стёрла. Сегель не терпел своей слабости. Когда актриса Валентина Телегина иронично ему сказала: «Яша, ты с палочкой такой солидный!», он тут же с треском переломил трость об колено и выкинул обломки. Больше он с палкой не ходил.
Дом Сегеля и Алешниковой всегда был открыт. Но есть одна история, которую Лилиана старательно скрывала.
Её близкой подругой была актриса Валентина Малявина. Яркая, красивая, с таким же «чертовским» огоньком в глазах. Однажды она появилась на пороге их квартиры со словами: «Лиля, спасай». Несколькими днями ранее погиб её гражданский муж Станислав Жданько — его нашли с ножом в сердце, а она была главной подозреваемой.
Малявина клялась, что Жданько в пьяном угаре крикнул «Всё!» и сам себя ударил. Шло следствие. В ту ночь, когда она пришла к Алешниковой, нервы сдали окончательно. Малявина выбежала на балкон и попыталась перелезть через перила. Сын Алешниковой, Саша, успел схватить её и втащить обратно в комнату.
Позже Малявину всё-таки посадили за решётку. Многие отвернулись от неё, но не Лилиана. Это была единственная тайна, которую она хранила от мужа (Сегель относился к Малявиной с презрением за то, что она выпивала и когда-то бросила его друга). Алешникова тайком ездила на зону, возила передачи, писала письма. Когда Валентина вышла на свободу, Лилиана была одной из первых, кто помог ей вернуться к жизни, обсуждая новые роли и планы, которым, увы, не суждено было сбыться в полной мере.
Наступали тёмные времена. Сначала закончилось кино их поколения. В середине восьмидесятых Сегель снял свой последний фильм. В девяностые работы не стало совсем. Лилиану звали в какие-то проекты, но она отказывалась. Говорила: «Не нахожу общего языка с нынешними режиссёрами». Играть в поделках она не хотела, а того искреннего, советского кино больше не снимали.
Когда не стало Якова Сегеля, из жизни Лилианы исчез главный источник света. Она не жаловалась, не плакалась окружающим. Просто незаметно угасала. Был момент, когда она сорвалась, начала выпивать, но смогла взять себя в руки. Занялась дачей, внуком, собакой.
Она могла бы достойно провести свою старость, если бы не жестокость нового времени. Телевизионщики, делавшие передачу в жанре скандальных расследований, решили снять сюжет о «забытой звезде». Они подловили ее у подъезда: пожилая женщина с палочкой (просто вывихнула ногу на даче) идёт к машине. Ей приписали алкоголизм, нищету и полное забвение. Соседи хорошо о ней высказывались, но монтажёры сделали так, что смысл их слов менялся на противоположный.
Увидев этот эфир, Алешникова была раздавлена. Теперь актриса боялась выйти из квартиры. Ей казалось, что все смотрят на неё с осуждением.
Через пару дней после выхода передачи сын вернулся из командировки, встревоженный звонками соседей, но было уже поздно. У Лилианы Лазаревны остановилось сердце.
Сын сначала хотел судиться с авторами той передачи, друзья и родственники его поддерживали. Но потом он остыл. Подумал, что родители, скорее всего, были бы против этого: тратить время на разборки с чужой подлостью — занятие бессмысленное и противное.
