Жаркий крымский полдень, пыльная дорога, переполненный автобус, отходящий от Алушты. Молодая девушка с фибровым чемоданчиком умоляет водителя довезти её: «Я не займу много места. Сяду рядом с вами прямо на чемодане и буду сидеть, как мышь». Шофер прищуривается, кивает, а потом всю дорогу бросает на пассажирку странные, подозрительные взгляды. В конце концов не выдерживает: «Танька, а с кем ты сейчас живешь-то?».
Девушка не знает, что и ответить. Зовут её совершенно иначе, она студентка ВГИКа, возвращается от родителей на съемки фильма. «Понятия не имею, о чём речь» — говорит она. Водитель усмехается: «Тань, ну не притворяйся». Приходится доставать студенческий билет. Мужчина долго качает головой, цокает языком: «Одно лицо, фигура, даже говор! Если бы тебя сейчас домой привёл, мать с ума бы сошла…».
Этой пассажиркой была Валентина Ананьина. Всю жизнь её лицо будет казаться до боли знакомым миллионам людей. Зрители будут узнавать в ней соседку, продавщицу из магазина, медсестру из районной поликлиники или тетушку из деревни, но почти никто не сможет сходу назвать её фамилию.
Обыкновенная внешность, из-за которой её путали с местными жительницами сёл и деревень, стала её проклятием и главным козырем, позволившим продержаться в профессии больше шестидесяти лет.
Ещё в молодости, начав бегать по пробам, Валентина быстро поняла: Джульетт и роковых красавиц ей играть не дадут. В то время кинематографы требовали идеальных черт лица и точеных фигур, а Ананьина обладала внешностью, которая растворялась в толпе. «Обидно ли мне за себя? Нет», — говорила она много лет спустя. Вместо того, чтобы ждать великих ролей, она решила просто работать.
И работы было много. Она стала мастером эпизода, незаменимым фоном, на котором сияли главные звезды. В легендарных «Летят журавли» она — коллега Бориса, в «Я шагаю по Москве» — продавщица мороженого, в «Балладе о солдате» — колхозница. Но каждая из этих ролей была сыграна правдоподобно, и режиссёры за это её очень ценили.
Однажды Александр Роу, снимая сказку, заставил её залезть в лапти, и Ананьина, к своему удивлению, обнаружила, что для лета нет обуви удобнее, с удовольствием разгуливая в них по траве. Она щеголяла в них по деревне, где шли съёмки, поглаживала коров, сплетничала с местными бабушками, и Роу, глядя на неё, сказал: «Вот не знал бы тебя, так и не подумал бы, что ты — актриса».
Её «народность» порой выручала всю съемочную группу. Однажды автобус с артистами киностудии Довженко ехал по объездной грунтовой дороге.
Пыль стояла столбом, в салоне было нечем дышать. Какая-то актриса второго плана всю дорогу громко возмущалась, требуя к себе уважения: «Где это видано, чтобы актрисы в грязи и пыли с головы до пят сидели?». Ананьина терпела-терпела, а потом вдруг выдала: «А я люблю пыль моей Родины! Откройте все окна, надышаться не могу!». Автобус взорвался хохотом, напряжение спало, а капризная коллега замолчала.
На съемках эпопеи «Тени исчезают в полдень» в уральском поселке Саргая актеры маялись от скуки в дни простоев, которых было очень много — то погода не та, то артисты запили и пропали. Спасение пришло в виде верблюжьих одеял, завезенных в местное сельпо. Ананьина вместе с другими актрисами распускала эти рыжие и зеленые одеяла, чтобы вязать из полученных ниток кофты и свитеры.
Она обвязала тогда и всю съёмочную группу, и всю родню, так что спицы видеть потом не могла. Кстати, в этом фильме её безымянная героиня-крестьянка так понравилась руководству «Мосфильма» своей искренностью в сцене с похоронкой, что роль специально расширили и даже дали персонажу отчество — Мироновна.
Характер, позволявший ей безропотно переносить бытовые неурядицы киноэкспедиций, ковался в военные годы. Война застала восьмилетнюю Валю в Москве, когда семья только собрала ей «приданое» в первый класс — платье и бантики.
Но вместо учёбы в школе пришлось прятаться в яме на даче, накрытой досками, и смотреть в щели, как в небе бьются самолеты. Страха тогда не было — дети воспринимали смерть как нечто нереальное. Когда наши сбивали вражеские самолёты, Валентина не выдерживала, высовывалась из ямы и кричала до хрипоты: «Вот вам! Ура-а!».
Настоящий ужас пришел позже, в эвакуации. Мама с детьми (одному младшему брату Валентины было пять лет, другому — девять месяцев) добиралась до Нижнего Тагила с огромным количеством пересадок. Валентина на всю жизнь запомнила ночные полустанки, где она, трясясь от холода и страха, сторожила вещи, пока мама перетаскивала багаж.
Ей казалось, что из темноты выскочит вор и стащит их чемоданы, а она не сможет побежать за ним, потому что на руках — младенец.
В Нижнем Тагиле им дали восьмиметровую комнатушку, где зимой вода в стакане промерзала до дна, а мыши, ничего не боявшиеся, путались в их волосах, пока они спали. В школу Валя ходила не одна. За ней увязывался младший брат Саша.
Он тихо сидел под партой весь урок, ожидая единственного момента ради которого пришёл: когда сестре выдадут положенную ученикам ржаную булочку. Саша съедал её там же, под партой. В то же время, мама меняла свои нарядные платья и отрезы ткани на картошку и творог в соседних деревнях.
Отчим, которого призвали в первый же день войны, пропал без вести. Шесть лет семья ничего о нем не знала, пока в 1947 году он неожиданно не возник на пороге. Оказалось, в начале войны его часть попала в окружение, из которого прорвались единицы. Что было потом и где он провел эти годы, детям никогда не рассказывали.
Может быть, именно тяжелое детство научило её ценить простые человеческие отношения выше карьерных амбиций. Свою главную любовь, оператора Анатолия Баранова, она встретила на «Мосфильме» в 1959 году. Уже при первой встрече появилось ощущение, будто они знали друг друга сто лет. Начался роман. Денег на свадьбу не было, поэтому они просто расписались и поселились в одной квартире с родителями и братьями Валентины.
Они прожили вместе двадцать лет. Анатолий был не только мужем, но и самым близким другом. У него были золотые руки: когда супруги вступили в кооператив, он сам клал плитку, циклевал полы и мастерил мебель. Детей у пары не было, но они не делали из этого трагедии, посвящая жизнь заботе друг о друге.
У Анатолия с юности скакало давление. В 1978 году, когда Валентина собиралась на съемки в Ленинград, муж пожаловался на самочувствие. К вечеру его увезли в Боткинскую больницу, где он впал в кому. Неделю она не отходила от его постели, читала ему книги, вспоминала истории из их совместной жизни, но чуда не произошло. Он ушёл из жизни у неё на руках, не приходя в сознание, они даже не успели попрощаться. Актрисе было сорок пять лет, когда она осталась вдовой.
Вскоре после похорон ей предложили небольшую роль в фильме «Отпуск за свой счет». В купе поезда она оказалась с Людмилой Гурченко. Прославленная коллега всю дорогу жаловалась на мужчин: один предал, второй спился, третий уделял мало времени. Ананьина долго молчала, слушая этот монолог, а потом заплакала и произнесла: «А у меня муж умер…». Гурченко осеклась, посмотрела ей в заплаканные глаза и виновато сказала: «Прости. У тебя такое горе, а я со своими мужиками лезу!».
Уход из жизни мужа разделил жизнь Валентины Ананьиной надвое. Боль утраты была такой мощной, что ощущалась физически. Спасение она нашла, зайдя днём в пустой храм на Арбате. Просто постояла там, пока служительница убирала воск расплавленных свечей, и вдруг почувствовала, что боль отступает.
Так началась её вторая, скрытая от камер жизнь. Валентина стала прихожанкой, а затем и помощницей в храмах. Мыла полы, стояла на службах, учила детей в воскресной школе. Актриса, которую знали миллионы, не гнушалась самой простой работы.
Ананьина часто совершала паломничества. Во время поездки на гору Афон ей врезалась в память картина: от горы к их теплоходу плывет лодка с монахами. Суровые мужчины с мозолистыми руками везли икону, чтобы женщины на корабле могли к ней приложиться. Когда лодка отплывала обратно, в небе засияла огромная радуга. «Это ли не чудо?» — говорила актриса, вспоминая ту поездку.
В девяностые годы в театре-студии киноактёра, которому Валентина Ананьина отдала больше 40 лет, случился скандал. В эпоху перемен пришло новое руководство и театр решили «реорганизовать». Новых управленцев интересовала лишь прибыль. Артистов поделили на «нужных» и «балласт». Тех, кто не приносил немедленной выгоды вычеркивали из штата.
Главных ветеранов сцены начали бесцеремонно выставлять на улицу, заменяя их молодыми актёрами. Валентина Ананьина не стала ждать с моря погоды и ушла сама. Однажды подруга из театра позвонила ей и в ужасе заявила: «В коридорах ремонт, всё крушат, а нашими портретами, которые годами висели в фойе, застелили полы, чтобы рабочие не таскали грязь на обуви». Но Валентина восприняла это спокойно: «Пускай Бог их судит. Мне до них дела нет».
Из театра она ушла, кинематограф девяностых рушился, а многие звезды спивались или нищенствовали, но вот парадокс: Ананьину неожиданно окатило второй волной популярности. Её позвали сниматься в рекламе. Нужно было сыграть бабушку, угощающую внуков молоком. Сначала она хотела отказаться — стыдно же. Но потом рассудила: «Мордюкова вон снимается в рекламе, и никто её не укоряет».
Ролик «Домик в деревне» получился настолько теплым и живым, что к ней начали подходить люди на улицах и просить автографы. Кроме того, молодые режиссеры вдруг разглядели в ней уходящий типаж настоящей, деревенской бабушки. Друг за другом посыпались предложения сыграть в сериалах: «Марш Турецкого», «Молодежка», «Вангелия». Она снималась без грима, со своими морщинками и сединой, и в этом была её правда.
В последние годы Валентина Георгиевна почти не появляется на экране. Инсульт, случившийся в 2007 году, она перенесла стоически: отказала правая сторона, но актриса быстро восстановилась и даже… пошла на карате для реабилитации. Правда, сейчас тренировки пришлось оставить — тяжело добираться да и возраст не тот, чтобы махать руками и ногами (сейчас ей 92 года).
Она живет одна, но одинокой себя не чувствует. Хотя своих детей Бог не дал, она стала всеобщей бабушкой для племянников, их детей, а также детей и внуков друзей.
Денег ей хватает, несмотря на отсутствие званий и надбавок. «Я довольствуюсь малым», — говорит она. Валентина Ананьина никогда не умела хлопотать за себя, выбивать роли или награды. Она просто жила, работала и молилась. И, возможно, именно поэтому её лицо, мелькнувшее в сотнях эпизодов, стало для зрителей родным, как лицо человека, которого знаешь сто лет, даже если не помнишь его имени.
