В то время Нина Русланова дома появлялась редко — спасала семейный бюджет на съемках «Зимней вишни 2», пропадая в киноэкспедициях неделями. Квартира на Арбате в её отсутствие моментально превращалась в подростковый клуб — юная дочь Олеся приглашала к себе в гости всех своих одноклассников.
Главной жертвой подростков становилась старинная мебель, которую актриса страстно любила и покупала при любой возможности. Особенно не повезло антикварному креслу-качалке: деревянные ножки просто не выдержали акробатических этюдов, которые устраивали на нём гости четырнадцатилетней хозяйки.
К приезду матери гостеприимная школьница придумала наивный план. Олеся наспех склеила обломки кресла клеем «Момент», рассчитывая, что хлипкая конструкция продержится ровно одну секунду — ту, которая позволит переложить вину на саму владелицу раритета. Едва Русланова переступила порог квартиры, дочь с заботливой улыбкой взяла её сумку и подвела её к шаткому сооружению: «Мама, какая-то ты уставшая. Садись!».
Нина Ивановна доверчиво опустилась в кресло. Раздался хруст, и мебель развалилась под ней. Олеся тут же разыграла сцену праведного ужаса, закричав: «Мама, ну как же так!? Аккуратнее надо садиться! Такое кресло сломала!». Но спектакль провалился на первом же акте.
Русланова поднялась, молча отряхнулась, внимательно посмотрела на дочь своим пронзительным взглядом и грозя пальцем произнесла: «Нуу не-е-ет, меня не проведешь!». Соседям потом в очередной раз пришлось наблюдать, как знаменитая актриса гоняется за дочерью по подъезду с веником в руках. Впрочем, в этом доме к этому все давным-давно привыкли.
О настоящих родителях Нины Руслановой не знал никто, включая её саму. В свидетельстве о рождении, которое ей выдали уже взрослой, после окончания вечерней школы, значилось: «Мать — крестьянка, отец — Русланов Иван». Получалось, это она, подкидыш, дала свою фамилию несуществующему отцу, а не наоборот.
Нашли Нину зимой на железнодорожном полустанке под Харьковом. Восьмимесячный ребенок лежал на деревянной лавке в Богодухове. Милиционеры нашли её и определили в дом малютки. Имя и фамилию выбирали воспитатели.
Девочка, даже едва научившись говорить, голосила так громко и артистично, что одна из воспитательниц, недолго думая, записала её Руслановой — в честь знаменитой певицы Лидии Руслановой. Отчество дали Ивановна — стандартное для всех найдёнышей той поры.
А вот день рождения Нина выбрала себе сама. В детском доме на стене висел отрывной календарь с яркой картинкой: сильный мужчина держит на руках девочку, вокруг флажки и воздушные шары. Это было 5 декабря — день сталинской конституции, красный день календаря. Маленькая Нина с улыбкой тыкала пальцем в картинку и воспитатели решили сделать этот день её личным праздником.
Детство Руслановой — это тема, куда она, став взрослой, никого не впускала. Никто из близких, даже дочь и муж, не смели задавать лишних вопросов, а она сама никогда не ездила в родной Богодухов. Слишком мало там было сентиментального.
Вместо добрых воспоминаний — шесть смененных детских домов, постоянный голод и страшнейшие унижения. Иногда, обычно после нескольких рюмок водочки, на глазах Руслановой проступали слёзы, и она начинала делиться некоторыми воспоминаниями из того страшного времени.
«А ты у нас, видно, немка», — с презрением сказала однажды воспитательница, глядя на золотистую голову Нины. И тут же придумала ей легенду: мол, какой-то немец обрюхатил бедную женщину, та родила и стыдливо оставила ребёнка на улице. Придумав эту байку, она дала другим воспитанникам команду «фас». Дети, которые остались сиротами из-за войны, начали её травить.
Били жестоко, устраивали «темную». Бывало, к издевательствам подключалась всё та же воспитательница, которая всё это и начала. Однажды девочка разбила в столовой тарелку, а воспитательница ударила её за это головой о стену. Маленькая Нина, корчась от боли, закричала: «Фашистка!». «Если кто тут и фашистка, так это ты!» — прилетело ей в ответ.
Единственным просветом в этой череде чёрных дней стала другая воспитательница — Матрена Тимофеевна. Как-то раз она, пожалев вечно побитую сироту, тайком принесла ей в блюдце немного меда. Густая, янтарная сладость стала для Руслановой первым и, возможно, самым ярким доказательством того, что любовь в этом мире всё-таки существует.
После восьмилетки путь был один — в ремесленное училище. Стране нужны были рабочие руки, а не артистки. Русланова пошла на маляра-штукатура. Распределили на стройку, дали койку в общежитии. Целый год она честно месила раствор и красила стены.
Кстати, эти навыки никуда не делись: много лет спустя, на съемках фильма «Познавая белый свет», она так профессионально работала шпателем в кадре, что режиссёр картины Кира Муратова предложила ей: «Может сделаешь у меня ремонт? Я хорошо заплачу».
Но работать до конца жизни штукатуром Нина не собиралась. Она мечтала о сцене. «Недаром же я Русланова», — решила она и отправилась поступать в Харьковский театральный институт. Проучилась два года, пока однокурсница не сказала: «Тебе бы с твоим талантом в Москву». И Нина, которой нечего было терять, собрала вещи.
Отъезд в Москву стал финальной точкой в её украинском прошлом. Он навсегда разделил жизнь на «до» и «после», оставив в Харькове и воспоминания о детдомовских унижениях, и о малярной кисти.
Хотя кое-что она всё-таки забрала с собой: неистребимый украинский говор, с которым ей предстояло бороться ночами, повторяя одни и те же упражнения, и привычку готовить густой, жирный борщ, в котором ложка должна стоять, как солдат в строю.
В Щукинское училище Нина проскочила чудом, буквально в последний вагон. На курсе был недобор мальчиков, и педагоги искали именно парней, чтобы укомплектовать состав. Но Вера Константиновна Львова, педагог старой закалки, уперлась. Ей так приглянулась эта угловатая, резкая абитуриентка с мозолистыми руками, что она настояла: «Возьмем Русланову вместо мальчика».
Вливаться в коллектив было непросто. Нине уже стукнуло двадцать три года, за плечами — стройка, детский дом, суровая школа выживания. Она была старше большинства однокурсников, смотревших на жизнь сквозь розовые очки. Комнаты в общежитии ей поначалу не досталось, спать приходилось на скрипучей раскладушке, которую ставили прямо в коридоре женского блока общежития.
Стипендии ни на что не хватало, и после лекций по высокому искусству студентка Русланова брала ведро, тряпку и шла мыть полы в поликлинику, чтобы заработать денег хотя бы на еду.
Курс подобрался звездный: Леонид Филатов, Иван Дыховичный, Борис Галкин. Но главным человеком того времени для Нины Руслановой стал Александр Кайдановский. «Каин», как звали его друзья. Такой же неприкаянный, сложный, с тяжелым взглядом — когда-то он тоже хлебнул детдомовской жизни после развода родителей. Правда, провёл там всего один месяц.
Однажды Кайдановский пришел к ней в комнату с диким предложением: «Нина, давай я буду твоим братом». «Это как? — удивилась Русланова. — Через суд, что ли?». Кайдановский вспылил: «Какой к чёрту суд? Сольём нашу кровь в чашку и выпьем по глотку. Будем кровными родственниками».
Саша был начитанным, явно вытащил этот ритуал из какой-то странной книжки. И они это сделали. С тех пор Кайдановский опекал её с яростью цепного пса. Если кто-то косо смотрел на Нину, он сразу лез в драку.
Однажды зимой, после экзамена, Русланова, Кайдановский и их сокурсник завернули в шашлычную. Выходя, увидели в сугробе пьяного мужчину. Студенты, полные благородства, кинулись его поднимать, отряхивать. В этот момент затормозил милицейский «бобик». Патрульные решили, что троица грабит беспомощного гражданина и уложили их лицами в снег.
Кайдановский мгновенно завелся: «На каком основании? Сталинисты проклятые!». Это было ошибкой. Милиционеры скрутили студентов и повезли в отделение. Там словесная перепалка переросла в побоище. Двое сотрудников набросились на строптивого студента, Нина кинулась разнимать, получила кулаком в лицо. В итоге парни получили по пятнадцать суток ареста, а Русланова — фингал на половину лица.
Щукинцы часто ездили с шефскими концертами по институтам. На одном из таких выступлений в актовом зале МГУ, на сцене стояла худющая блондинка Нина. В зале сидел студент физмата Геннадий Рудаков, который смотрел только на неё.
Гена, серьезный парень из хорошей семьи, увидел на сцене этот сгусток энергии и влюбился по уши. Он был ещё тоще неё — вместе они смотрелись комично, как два тростника на ветру, но ухаживал физик красиво. Каждый день приносил ей в училище мимозы, целовал её руку, посвящал стихотворения, хотя человеком был не творческим.
Русланова, которая не привыкла к такой нежности, быстро сдалась. Через год после знакомства они поженились. Фамилию мужа Нина брать отказалась — слишком уж гордилась тем, что названа в честь великой певицы.
Молодоженов поначалу приютила всё та же Вера Константиновна Львова, преподавательница Руслановой, а позже, когда Нину приняли в труппу Театра Вахтангова, им выделили угол в театральном общежитии. Настало время знакомиться с родителями мужа, и Геннадий повез молодую жену на родину в Гродно.
Встреча прошла ужасно. Родители Гены явно мечтали о другой партии для единственного сына. А тут — детдомовская, актриса, да ещё и с колючим характером. Свекровь ничего обидного не говорила, но смотрела на невестку презрительным взглядом. Нина считывала эту нелюбовь кожей, от обиды взвилась, развернулась и ушла в незнакомый город. Геннадий сутки искал её по всему Гродно.
Это был первый, но далеко не последний её побег. Позже, когда они гостили у родни, Нина могла вспыхнуть из-за любой мелочи — например, обидеться, что свекровь роется в её вещах, — и снова хлопнуть дверью. Всю жизнь свекровь и невестка сохраняли вооруженный нейтралитет: открыто не воевали, но бабушка в Гродно никогда не упускала случая напомнить внучке Олесе: «Мать твоя — артистка, а это позор. Но отец у тебя хороший».
Появление на свет дочери стало для Нины Руслановой очередным испытанием. В тридцать три года, когда она забеременела, у неё обнаружили врожденный порок сердца. Московские врачи, едва взглянув на её медицинскую карту, заявили: «Никаких родов. Для вас это смертельно опасно». Но Русланова меньше всего боялась смерти.
«Я подпишу любую бумагу. В случае чего — спасайте ребенка, а не меня», — заявила она людям в белых халатах. В Москве связываться с безумной артисткой никто не хотел. Выручили те самые свекровь со свекром, с которыми у неё были натянутые отношения.
В Гродно, через соседей, они нашли акушера, согласившегося пойти на риск. Роды были тяжелыми, на последних схватках Нина потеряла сознание, и ребенка буквально выдавливали. Но, к счастью, девочка родилась здоровой. С самой актрисой тоже всё было хорошо, несмотря на пугающие прогнозы врачей.
Русланова хотела назвать дочь Олесей — в честь героини Куприна, лесной колдуньи. Но в московском ЗАГСе суровая тетка с халой на голове сказала: «Нет такого имени в русском языке». Растерявшийся молодой отец Геннадий знал, что такое имя существует — с ним на курсе училась девушка, которую звали Олеся, но спорить он не хотел, поэтому ляпнул первое, что пришло в голову: «Ну, пусть тогда будет Ольга».
Сама девочка узнала о том, что она Оля, только в четвертом классе, увидев школьный журнал. Дома её звали исключительно Олесей. А когда ребенка крестили, священник добавил путаницы: «Олеси в святцах нет, будет Ксения».
Так у дочери Руслановой появилось три имени, но отзывалась она только на то, которое выбрала мама. Имя «Ольга» в семье считалось сигналом тревоги: если мама кричит «Оля!» — значит, она из-за чего-то разозлилась и нужно бежать куда глаза глядят.
Из-за занятости родители толком не занимались воспитанием Олеси. Русланова служила в театре Вахтангова и моталась по съемкам, муж пропадал на работе. Дочь росла в детском саду на пятидневке. Домой её забирали только на выходные.
Олеся до сих пор помнит это тоскливое чувство ожидания в пятницу вечером: всех уже разобрали, а она сидит на стульчике и гадает, кто за ней приедет — папа или мама, и приедут ли вообще, или опять забыли в суматохе.
Чтобы скрасить ребенку жизнь, Геннадий иногда приносил домой зеленые, твердые как камень бананы — дефицит, который он добывал с большим трудом. Их прятали в тёмный шкаф дозревать. Но терпения у вечно голодной до родительского внимания девочки не хватало: она таскала их по одному и съедала вяжущими, невкусными, зелеными.
Когда Олесю всё-таки забирали домой, она попадала в мамин мир — мир театра. Она спала на диванчиках в гримерках, ела бутерброды в театральном буфете, смотрела, как играют профессионалы. Но детская психика иногда не справлялась с великой силой искусства.
Однажды, стоя за кулисами, маленькая Олеся увидела, как мама на сцене рыдает. Не понимая, что это роль, девочка вырвалась из рук приглядывающих за ней артистов, выбежала на сцену, обхватила мать за ноги и закричала: «Мамочка, не плачь! Я тебя сюда больше не пущу!».
Спектакль пришлось остановить. Русланова извинилась перед публикой, отвела дочь за кулисы и пыталась объяснить: «Доча, это работа. У меня там по сценарию сын погиб». «Нет у тебя никакого сына! — ревела Олеся. — У тебя только я есть! Твоя дочка!».
Актерские гены давали о себе знать. В три года Олеся сорвала репетицию в Вахтанговском, выйдя на авансцену и с выражением прочитав фрагмент из «Песни о вещем Олеге». Картавая, не выговаривающая половину букв, она читала так яростно, что Михаил Ульянов, сидевший в зале, расхохотался и сказал Руслановой: «Ну, Нинка, смена нам растет».
Мать и сама пыталась приобщить дочь к профессии. В три с половиной года Олесю сняли в кино. Роль была крошечная, а опыт — травматичный. На съемках девочку сильно ударило тяжелыми качелями по лицу. Домой её привезли с разбитой губой, заклеенной наспех гримёрным клеем.
После этого Олеся даже и не думала о лицедействе. Она мечтала стать кассиром в магазине, пока мама не разрушила эту мечту, объяснив, что кассиры деньги себе не забирают.
В школу Русланова ходила редко — только в случае крайней необходимости. Но если уж приходила, то запоминали это надолго. В первом классе учительница при всех сняла с Олеси дорогие сережки — в советской школе украшения были под запретом. Через пару дней Нина Ивановна заметила пропажу. Узнав, что произошло, она на следующий же день ворвалась в школу.
Она не разбиралась, кто прав, кто виноват. Просто включила свой знаменитый сценический голос на полную мощь. Крик стоял такой, что слышно было на всех этажах. Через несколько минут перепуганная учительница вернула сережки и извинилась перед артисткой. Глядя на эту сцену, Олеся поняла: мама может быть занятой, может быть резкой, но за своих она перегрызет глотку любому.
Семейная идиллия, если она и была, длилась недолго. Когда Олесе исполнилось три года, родители фиктивно развелись ради расширения жилплощади, а к семи годам разбежались окончательно. Темпераменты двух сильных людей в одной «двушке» просто не ужились. Развод прошел интеллигентно, без битья посуды, но позже маленькая дочь умело давала им поводы для ссор.
Олеся, как опытный манипулятор, быстро научилась играть на родительских нервах. Она звонила отцу и жаловалась на «злую маму», потом звонила матери и рассказывала небылицы про «злого отца».
Пока родители ругались по телефону, выясняя отношения, девочка получала желанную свободу — можно было спокойно идти гулять во двор. Комната девочки в тот период превратилась в наглядную агитацию: стены были расписаны лозунгами «Мама + Папа = Любовь». Но склеить разбитую чашку этими уравнениями не удалось.
Подростковый возраст дочери стал для Руслановой настоящим испытанием на прочность. Олеся бунтовала с размахом: прогуливала школу, связалась с плохой компанией, начала курить в 14 лет. Другая мать устроила бы скандал, надавала бы по губам.
Русланова поступила иначе. Увидев сигареты, она спокойно сказала: «Куришь? Ну кури. Только дома. Увижу с сигаретой на улице — прибью. С цыгаркой в зубах ты для людей выглядишь как дешёвая баба с трассы».
С алкоголем был примерно такой же мягкий урок. После того как десятиклассница Олеся пришла домой пьяной и утром помирала от похмелья, мать не стала её ругать. Она зашла в комнату с бутылкой пива: «Плохо? На, похмелись. И запомни: градус понижать нельзя, и не вздумай мешать напитки». С тех пор дочь к алкоголю относилась с опаской. Типичная подростковая психология — интересно только тогда, когда запрещают, а ей позволяли всё.
Однажды зимой, пока мать была на съемках в Питере, Олеся с подружкой сели на поезд и уехали в никуда — кататься по стране. Белоруссия, Прибалтика, Украина. Они давно это задумали и даже скопили денег специально для этой поездки. Их не было четыре месяца. Русланова подняла на уши всех знакомых, милицию, друзей. Она почернела от горя.
Когда блудная дочь вернулась, у Нины Ивановны уже не было сил даже на крик. Она сидела на кухне, ссутулившись, и сказала слова, в которых была вся её материнская любовь: «Если куда-то уходишь — звони. Просто скажи, что жива. А потом можешь вешать трубку, чтобы не слушать, как я буду орать».
Русланова была собственницей. Её любовь порой душила. Она могла позвонить уже взрослой дочери в одиннадцать вечера с требованием немедленно вернуться домой. Она ревновала её к друзьям, к мужчинам, к знакомым.
«Я знаю её как таблицу умножения, — говорила дочь. — Мне достаточно услышать её «алло» в трубке, чтобы понять всё: какое у неё давление, как она спала, какое у неё настроение». Они ссорились так, что летели искры, могли не разговаривать неделями, но в итоге оказывались рядом. Потому что обе понимали: они слеплены из одного теста — упрямые, немножко сумасшедшие и резкие.
В девяностые годы, когда хорошее кино в стране кончилось, а театры опустели, связь матери и дочери прошла проверку нищетой. Русланова осталась без работы. Она сидела дома, делая вид, что увлеченно разгадывает кроссворды, а на самом деле мучительно думала, чем кормить семью. Долги для неё были табу.
Тогда главной кормилицей стала дочь. Четырнадцатилетняя Олеся пошла работать. На Арбате, в двух шагах от дома, открылись ларьки — атрибуты нового времени. Дочь народной артистки встала за прилавок, продавая матрешки и ушанки иностранцам и «новым русским».
Олеся приносила домой деньги, отдавала их матери, и они жили на эти заработки, пока Русланову не позвали в «Зимнюю вишню 2». Бандиты, «крышевавшие» Арбат, девочку не трогали — у них были свои понятия.
Самым главным мужчиной в жизни Нины Руслановой стал человек, который появился на свет, когда ей было уже за шестьдесят лет. Внук Костя. Она вцепилась в этого мальчика с той же страстью, с какой когда-то вгрызалась в свои первые роли.
Русланова называла его исключительно Константином Сергеевичем. «Это не просто так, — говорила она с гордостью, — имя и отчество как у Станиславского!». Ей казалось, что это знак: мальчик непременно вырастет великим артистом, продолжит династию, сделает то, что не успела она.
Конец привычной жизни наступил 30 декабря 2009 года. Москва готовилась к Новому году, люди бегали по магазинам за хлопушками и продуктами для салатов. Русланова отпустила дочь проветриться: «Иди, погуляй, я посижу с маленьким». Олеся ушла, а когда позвонила маме проверить обстановку, трубку никто не взял.
Она мчалась обратно, уже предчувствуя беду. Картина, которую она увидела, по сей день невольно всплывает в её голове и вызывает мурашки: годовалый Костя спокойно лежал на кровати, а на полу, без сознания, лежала Нина Ивановна. Инсульт.
Время было упущено. Врачи скорой, пробираясь через предновогодние пробки, увезли народную артистку в реанимацию. Она впала в кому. Выкарабкивалась Русланова тяжело, на одной своей знаменитой упертости. Последствия удара были страшными — речь, её главный актерский инструмент, пропала.
Восстановление превратилось в мучительный процесс. Маленький внук Костя учился делать первые шаги и говорить, а великая бабушка училась вместе с ним, пытаясь вернуть прежнюю себя. Они сидели рядом за столом — старая актриса и маленький внук — и перебирали гречку для моторики, складывали кубики, старательно выговаривали буквы.
Русланова приняла сложное решение: больше никакой сцены, даже если пойдёт на поправку. Зритель должен запомнить её той — громкой, красивой, сильной Тамарой из «Афони» или Марьей Вороновой из «Тени исчезают в полдень», а не беспомощной старухой.
В 2014 году ударил второй инсульт и окончательно подкосил её силы. Нина Ивановна перестала выходить из дома, мир сузился до размеров квартиры и редких телефонных звонков.
Станислав Садальский, один из немногих, кто не исчез из её жизни, вспоминал эти разговоры. Русланова, которой было трудно поддерживать долгий диалог, звонила ему на домашний, дожидалась сигнала автоответчика, и наговаривала сообщения. Эти сообщения всегда начинались с одной и той же фразы: «Привет, автоответчик! Говорит автоприветчик!».
Осенью 2021 года к старым бедам добавилась новая — ковид. Дышать становилось всё труднее, но Русланова до последнего отказывалась от госпитализации. «Не поеду!» — и всё тут. В больницу имени Сеченова её увезли, когда ситуация стала критической.
Врачи диагностировали дыхательную недостаточность, пневмонию, сильное поражение легких и мерцательную аритмию. Организм, измотанный инсультами, просто не выдержал новой нагрузки. Две недели реанимации, две недели тяжёлой борьбы за каждый вдох.
Нина Ивановна Русланова ушла из жизни в Москве на 76-м году жизни.
Девочка без имени и даты рождения, найденная зимой на холодном полустанке, прожила яркую, насыщенную жизнь и оставила после себя десятки не менее ярких жизней на экране.
В одном из последних разговоров с дочерью по душам она вдруг вспомнила про свою биологическую мать, ту, что бросила её в мороз на деревянной лавке: «Я лично свою маму прощаю… Она дала мне жизнь, и я этой жизнью довольна«.
