Августовская жара 1987 года в Москве стояла невыносимая. В доме на Спиридоновке в самые жаркие дни отключили горячую воду. Соседи потом вспоминали, что свет в окнах одной из квартир горел двое суток подряд, не выключаясь ни днем, ни ночью. На звонки никто не отвечал, хотя было точно известно: хозяин вернулся со съемок и сейчас должен быть дома.
Когда родственники, почуяв неладное, примчались к дому, дверь оказалась заперта изнутри на два замка. Пришлось лезть через соседний балкон. Зять разбил стекло, шагнул в душную квартиру и сразу услышал шум льющейся воды. Анатолий Папанов сидел в ванной, привалившись к стене. Сердце остановилось от резкого спазма под струями ледяной воды.
Ему было всего шестьдесят четыре года. Он только что вернулся из карельской глуши, со съемок «Холодного лета пятьдесят третьего…», где сыграл свою, пожалуй, самую пронзительную роль. Дома никого не было: жена на гастролях в Риге, дочь с внуками на даче.
Санитары, приехавшие забирать тело, попросили простыню. Зять полез в шкаф, выдернул бельё, и на пол посыпались пачки денег — гонорар за последние съемки, который Папанов просто сунул на полку, не придавая значения. Но в тот момент никому не было дела до бумажек. Страна потеряла своего главного «Лёлика» и любимого Волка, так и не узнав, каким он был на самом деле, когда смывал грим.
В 1942 году в коридорах ГИТИСа сложно было кого-то удивить военной формой, но эта пара привлекала внимание. Она — единственная девушка на курсе в бессменной гимнастерке и сапогах. Другой одежды у неё попросту не было. Он — худой, угловатый парень, опирающийся при ходьбе на палочку.
Анатолий Папанов пришел в институт после тяжелейшего ранения под Харьковом. Из всей его роты в живых остались двое. Взрывной волной ему раздробило ступню, врачи ампутировали два пальца. В ГИТИС его взял Михаил Тарханов, сразу на второй курс, с формулировкой: «Разбавишь девчонок, а то у нас одни бабы».
На занятиях по танцам Папанов творил невозможное. Чтобы скрыть хромоту, он запихивал в туфли скомканную газету, плотно шнуровал обувь и вальсировал, превозмогая боль. Никто из преподавателей не догадывался, чего ему стоили эти па.
Надежда Каратаева, та самая девушка в гимнастерке, работавшая в свободное от занятий время санитаркой (война на тот момент ещё не закончилась), приглянулась ему сразу. Они ездили домой на одном трамвае. Папанов провожал её до подъезда, расспрашивал о жизни, а потом, рискуя нарваться на патруль в комендантский час, пробирался к себе домой. Но у этой студенческой романтики появился неожиданный и мощный барьер.
Однажды на студенческих танцах Надежду заметил Николай Щербаков. Не просто студент, а племянник маршала Климента Ворошилова. У «красного маршала» не было своих детей, и племянника он воспитывал как сына. Ухаживания Щербакова выглядели как кадры из трофейного кино: он привозил девушку в роскошную квартиру дяди, где среди войны стоял антиквариат и накрывались столы, о которых голодные студенты не могли и мечтать.
Папанов, увидев такого соперника, отошёл в сторону. С его инвалидностью тягаться с «кремлевским племянником» казалось бессмысленным. Он просто исчез, перестал её провожать, замкнулся в себе. Надежде пришлось самой расставлять точки над «i». Когда Толя всё-таки решился к ней подойти, он спросил: «Как у тебя дела с Колей?». Она нахмурилась и ответила: «Да не нравится он мне!». Папанов опешил: «А кто тогда нравится?». «Ты мне нравишься, дурак!», — ответила Надежда и кинулась ему в объятия.
Они расписались вскоре после Победы, 20 мая 1945 года. Жить молодожёнам было негде. В коммуналке родителей Нади выгородили фанерным щитом закуток, не доходящий до потолка. Слышимость была абсолютная, теснота — невероятная, но это было их первое собственное пространство.
Ещё в студенческие годы было ясно, что Папанов станет знаменитым. На дипломных спектаклях он был звездой: играл и стариков, и юнцов. Экзаменаторы из МХАТа и Малого театра наперебой приглашали талантливого выпускника к себе. Это был билет в клуб актёрской элиты.
Но Надежду, как и весь остальной курс, распределили в Литву, в Клайпеду, создавать там Русский драматический театр. Перед Папановым встал выбор: остаться в Москве, в лучшем театре страны, или поехать с женой в разрушенный послевоенный город.
Он, не колеблясь ни секунды, заявил в высоких кабинетах: «Я поеду с женой». И одним махом перечеркнул свои перспективы в столице.
Клайпеда встретила их холодом и враждебностью. Русская труппа делила сцену с литовской, жили в общежитии на птичьих правах. Зрителей было мало, быт неустроен. Но именно там, в провинциальной глуши, Папанов впервые почувствовал себя большим артистом — конкуренции не было, играть давали всё, что он сам выберет.
Возвращение в Москву через пару лет произошло случайно. Они приехали в отпуск, встретили на улице своего педагога Андрея Гончарова, и тот затащил Папанова в Театр сатиры. Надежде пришлось остаться в Литве ещё на год — директор театра шантажировал её исключением из комсомола, не отдавал документы. Семья зажила на два города, переписываясь и мучаясь ревностью друг к другу.
Когда они наконец воссоединились в Москве, денег на двоих не хватало. В Театре сатиры царили «старики» — корифеи, знающие репертуар наизусть. Молодому Папанову доставались роли без слов. Из мэтра клайпедской сцены он превратился, как он сам говорил, в «кушать подано».
Это было время отчаяния. Невостребованность и ощущение тупика Анатолий начал заливать алкоголем.
В театре Папанов сдружился с Евгением Весником. Оба фронтовики, оба талантливые, оба недооцененные в тот момент. Их загулы со смехом обсуждала вся театральная столица. Однажды, отыграв спектакль, приятели поехали на вокзал провожать кого-то из знакомых. Зашли в вагон-ресторан «Красной стрелы», заказали по сто грамм. За разговором не заметили, как поезд тронулся.
Выходить на ходу было поздно. Друзья решили не прерывать застолье. Всю ночь они ехали до Ленинграда, продолжая «банкет», утром вышли на перрон, подышали ленинградским воздухом, сели в тот же поезд и тем же вечером вернулись в Москву. Жены сходили с ума сутки. Папанов вернулся домой помятый, виноватый, но, к счастью, живой и здоровый. Надежда даже не стала ругаться. Она так за него переживала, что просто крепко обняла и долго не выпускала из своих объятий.
Но не все выходки заканчивались так безобидно. Однажды, крепко выпив, Папанов прилёг на лавочку. Подошедший милиционер потребовал немедленно уйти. Артист попытался объяснить, что ноги не держат, слово за слово — началась перепалка. Папанов, пытаясь встать, ухватился за галстук стража порядка. Хлипкая резинка лопнула, галстук остался в руке актера.
В протоколе это значилось как «нападение на сотрудника при исполнении». Приговор — 15 суток.
Ситуация была трагикомичная, в духе самого Театра сатиры. Днём заслуженный артист мёл улицы под надзором милиционеров, а вечером его под конвоем привозили в театр играть спектакли. Милиционеры дрались за право сопровождать задержанного — это был пропуск в зрительный зал на постановки, билеты на которые скупались подчистую за пару часов. Начальник отделения, увидев игру Папанова, так расчувствовался, что скостил ему срок до семи дней.
А в театре после этой ситуации собрали товарищеский суд. Старейший актер Дмитрий Кара-Дмитриев, у которого Папанов раз за разом отбирал роли, требовал: лишить звания, уволить, публично опозорить. Коллеги отмолчались и решили, что будет правильнее ограничиться выговором.
Надежда боролась за мужа как могла. Выливала водку в раковину, искала его по друзьям, терпела. Свекровь, Елена Болеславовна, всегда вставала на сторону невестки. Когда пьяный Толя приходил к матери жаловаться на жену, та выставляла его за дверь: «Надя тебя выгнала? Правильно сделала! Теперь иди мирись! И это… Цветы не забудь купить!».
Конец запоям положила смерть матери в 1973 году. На поминках Папанов страшно напился, а наутро отодвинул рюмку и сказал: «Всё». Больше до конца жизни он не выпил ни капли. Словно дал какой-то тайный обет ушедшей матери.
Кино долгое время не принимало его. Эльдар Рязанов пробовал Папанова на роль Огурцова в «Карнавальной ночи», но забраковал. Первый «громкий» успех комедийного артиста случился там, где не ждали — в драме.
Когда Константин Симонов искал актера на роль генерала Серпилина для экранизации «Живых и мертвых», режиссер Столпер предложил Папанова. Симонов сначала сомневался: «Комика на такую серьёзную роль?». Но увидев пробы, писатель воскликнул: «Да, да, да! Это он!». Папанов же долго отказывался от этой роли: «Ну какой я генерал? Я старший сержант, я окопник, я генералов только издали видел». Позже, прочитав книгу, он нашёл описание Серпилина: «человек с лошадиным лицом и умными глазами». Актер грустно усмехнулся: «Теперь-то понятно, почему меня взяли. Морда как у лошади…».
Эта роль перевернула его жизнь. Зрители увидели в смешном человеке трагическую глубину. Но настоящая народная любовь пришла благодаря мультфильму.
Волк из «Ну, погоди!» стал его проклятием. Папанов ненавидел этого персонажа. «Этот Волк перегрыз мою жизнь!» — жаловался он, проводя ребром ладони по горлу. Где бы он ни появлялся, дети и взрослые кричали: «Волк! Смотрите! Волк идёт!». Великие роли в театре, тонкие психологические работы в кино — всё тонуло в хриплом «Ну, заяц, погоди!».
С Андреем Мироновым, своим постоянным партнером, Папанов составлял идеальный дуэт на экране и сцене, но в жизни они были совершенно разными людьми. Миронов — баловень судьбы, сын знаменитых родителей, выросший в артистической среде, любимец главного режиссера Плучека. Папанов — фронтовик, пробивавшийся с низов, вечно сомневающийся в себе.
В театре сплетничали, что Папанов ревнует Плучека к Миронову, и это была чистейшая правда. «Андрюша и так в шоколаде, а ему ещё и пирожное дают», — ворчал Анатолий Дмитриевич, когда очередная главная роль уходила молодому коллеге. Но на сцене они работали безупречно.
Когда однажды на концерте жена Папанова, будучи ведущей, объявила: «Выступает народный артист РСФСР Папанов», он за кулисами отвёл жену в сторону и строго пригрозил: «Милая, ну какой к чёрту РСФСР? Я уже давно народный СССР! Никогда, никогда не смей меня так объявлять при Миронове!».
В быту Народный артист СССР был человеком обескураживающе скромным. Долгое время семья жила в простой пятиэтажке, и Папанов, надевая кепку и тёмные очки, ездил в театр на метро, а потом на трамвае. Машину он купил поздно, когда ему было уже за шестьдесят лет. И то спонтанно: в автосалоне ему навязали по низкой цене черную «Волгу», от которой отказался какой-то чиновник.
Папанов стеснялся этой машины. Он никогда не парковал «Волгу» у служебного входа в театр, оставлял в переулках, чтобы не мозолить глаза коллегам и не вызывать зависть. «Будут ещё говорить: барин приехал», — отмахивался он от просьб жены припарковать машину поближе.
Деньгами в семье заведовала Надежда. Папанов приносил конверт с гонораром, клал на тумбочку и с хитрецой говорил: «Надь, а ты пойди посмотри, что я на тумбочке для тебя оставил…». Себе не покупал ничего. Однажды в поездке в США (редчайшая удача для советского актера — выехать за границу вместе с женой) Надежда увидела красивое пальто. Денег, как всегда, не хватало — суточные были крошечные.
Ситуацию спас коллега, нашедший в универмаге продавщицу-эмигрантку. Та, узнав любимого артиста, срезала с пальто все пуговицы, оформила его как брак и продала за копейки. Пуговицы она аккуратно сложила в пакетик и сунула в карман. Папанов радовался этой покупке больше, чем жена, — он обожал дарить ей подарки.
О его глубокой вере знали немногие. В советское время афишировать религию было опасно, но Папанов, выезжая на дачу, всегда останавливал машину на Ярославском шоссе возле храма. «Ты, Надя, партийная, сиди здесь», — говорил он жене и шёл ставить свечку. В партию он так и не вступил, несмотря на уговоры и шантаж званиями. «Шантажировать удумала? Да пошла ты со своими званиями и со своей партией», — однажды не выдержал он давления парторга. Удивительно, но ему это простили.
Свою дочь Лену он любил безумно, но палец о палец не ударил, чтобы помочь ей с карьерой. Когда она поступила в театральный, он сказал: «Я просить за тебя не буду. Сыграешь плохо — скажут: блатная. Сыграешь хорошо — скажут: без папы ничего бы не смогла». Он даже не пристроил её в свой театр, хотя мог. Лена пошла в Театр Ермоловой и всего добивалась сама. Лишь однажды, посмотрев её спектакль, Папанов скупо прошептал дочери на ушко: «Молодец, Ленка. Горжусь…». Для неё эти слова были дороже любых званий.
Лето 1987 года выдалось странным. Папанов разрывался между театром и съемками. Он наконец-то получил роль, о которой мечтал, — Копалыча в фильме «Холодное лето пятьдесят третьего…». Бывший политзаключенный, интеллигент, человек с переломанной судьбой — это было прощание с маской комика.
На съемках в глухой деревне Руга местные жители сорвали работу. Узнав, что приехал «Волк», они окружили съемочную площадку и не давали прохода. Режиссер Александр Прошкин был в ярости, но Папанов вышел к людям, уселся с ними на берегу Сямозера и несколько часов раздавал автографы. Зрителям он никогда не отказывал.
Сцену гибели своего героя Папанов сыграл с пугающей достоверностью. Потом попросил режиссера показать могилу Копалыча. Долго стоял над ней молча, словно прощаясь.
В Москву он заехал на один день — проверить своих студентов в общежитии ГИТИСа, где он набрал монгольский курс. Хотел убедиться, что ребят устроили нормально. Потом пошёл домой. Встретил во дворе насквозь мокрого, потного сантехника, спросил: «С трубами что-то?». «Горячую воду отключили, Анатолий Дмитриевич», — развел руками тот. «Ну и ладно. Жара такая стоит, холодной помоюсь», — бросил Папанов.
Это были его последние слова.
На похороны главного артиста Театра Сатиры никто из театральных коллег не приехал. Труппа была на гастролях, и властная жена режиссёра Зинаида Павловна заявила: «Самолетом мы все полететь не сможем, а поездом не успеем». Гастроли так и не прервали.
Андрей Миронов звонил Надежде Каратаевой, плакал в трубку: «Наденька, дорогая, крепись… Я играю и за себя, и за него…». Через одиннадцать дней, прямо на сцене в Риге, во время спектакля, Миронов потерял сознание и вскоре тоже ушёл из жизни. Театр осиротел дважды за один месяц.
Первый спектакль после их ухода в Театре сатиры начался с мистического сбоя: занавес заклинило, он никак не хотел подниматься. Была ещё одна мистическая деталь: в квартире на Спиридоновке Надежда Юрьевна обняла то самое пальто со срезанными пуговицами и вдруг отчётливо услышала голос своего Толи, будто бы он сидел рядышком: «Я буду тебя ждать». В 2019 году она ушла из жизни с искренней верой в то, что обязательно встретит его на небесах.
